Я вам не ведьма!

Причиной конфликта был Элий.
Щиц говорил, что нельзя так с людьми обращаться, что он очень устал слушать чужое нытье, что ему жутко неудобно, и он понятия не имеет, зачем вообще во все это ввязался. Я всячески доказывала, что это не его дело и что он сам виноват, что вмешался, и, конечно, может пойти на попятную, кто же ему мешает, только пусть сам признается в обмане.
На что он отвечал, что ему как-то неловко.
  
Я отвечала что-то типа: «вот именно!»
После чего оказывалось, что я – совсем другое дело, и спор уходил на новый виток.
Последней придумкой Щица стала фраза «он же живой!», которая окончательно сбивала меня с толку. Потому что я об этом знала.
А еще я знала, что куда лучше признаться в собственной лжи, которая, формально говоря, даже не была моей, это ведь Щиц придумал такую чудесную отговорку, чем оставить все как есть.
Но я не могла. Ни физически, ни морально.
В горле вставал ком, коленки тряслись, а в последний раз, когда я вот уже совсем было собралась, Каркара отравилась бутербродом с сыром. А я ведь просто отрезала хлеб и сыр и разложила на тарелочке! Да я представить не могла, что способна отравить дохлую ворону!
Бонни пришлось откачивать и так-то не слишком живого фамильяра – как она ругалась, как она ругалась!
Теперь в моей сумке для сбора трав лежали бутерброды Бонни: со слишком толстыми ломтями хлеба, сыра и колбасы, какие-то даже неуклюжие… но совершенно точно не ядовитые.
А Щиц улыбался мне кривовато, и в этой улыбке почти не было дружеского участия или теплоты. У такого Щица не спросить, чем же он так насолил академии. Нет, спросить-то можно, но он ответит колкостью, или отмолчится, или еще что-нибудь в этом духе…
Да и стоял он поодаль, чтобы спрашивать – кричать придется.
Из задумчивости меня вывел локоть Бонни, врезавшийся мне под ребра.
– Ой!
– Слушай! Там список трав выдают и три часа на сборы!
И правда, в тихом бубнении преподавателя, вокруг которого толпилась, толкалась и шумела наша девичья кучка, больше не слышалось слов «техника безопасности», зато названия цветов на хашасса летели одно за другим.
Я стала записывать. Бонни приподнялась на цыпочки и застрочила в блокнот, старательно срисовывая у меня знаки: с хашасса у нее было не очень.
Я знала, что Бонни беспокоится обо мне. Она больше не заводила разговоров о том, что мне нужно делать, но она волновалась за меня… что же, я отвечала ей взаимностью. Я волновалась за нее… за ее обучение.
Бонни оказалась какой-то жутко одаренной ведьмой. На всех уроках, где требовались практические магические навыки и не нужны были знания, она была настоящей звездой. Большая часть моих одноклассниц, да и я сама, колдовали по большей части случайно, а потом очень удивлялись, что же это такое у них вышло, но не Бонни.
Бонни достигла такого взаимопонимания со своей силой, до которого мне медитировать, наверное, еще лет сорок. За тот час, который я пялилась на свечу, тщетно пытаясь ее зажечь, она успевала снять с подопытной пациентки три сглаза и два вернуть обратно.
Но это никак не помогало ей с дисциплинами, где нужно было учиться, а не колдовать. Она даже по-ренски читала с трудом, на алфавит хашасса смотрела, как на иероглифы, а на шенские иероглифы – как я на те картины заграничных художников, где нарисована какая-то жуткая мазня, в которую художник вроде как вкладывал смысл, и вот мне вроде бы надо что-то сказать на эту тему, но я понятия не имею, что. И чувствую себя такой дурой, что хочется разреветься, но нельзя – потому что все тогда поймут, что ничегошеньки я в искусстве не понимаю…
Про математику я и не говорю: если бы Бонни могла объявить цифрам войну и сжечь их в священном пламени ненависти, она бы это сделала.
Но вместо того, чтобы попросить меня о помощи или сесть за учебники, она выбрала тактику игнорирования. Она прогуливала математику, а на начальном шенском она рисовала в тетради демонов вместо иероглифов. Я никогда не отказывалась от чести раскрасить ее демонам крылья алыми чернилами или пририсовать клыки, но я-то знаю шенский!
Она не скатилась до колов только потому, что списывала у меня, а если мы были в разных группах по предмету – у девчонок вроде той, растягивавшей гласные.
Вот как сейчас.
Я вздохнула.
– Бонни, – сказала я, – я хочу проверить себя.
– Угум, – кивнула она, – а вот это у тебя «люпуом» или «люпиом»?
– Люпум. Я хотела сказать, что пойду с Щицем, но без тебя, потому что… ну, ты знаешь, как выглядит всякая разная трава и можешь ее отличить друг от друга, а я хочу этому научиться…
– Так я научу, ты только на ренский переведи…
– Сама.
– Но я же…
– Ты же не можешь носить меня в кармане и доставать каждый раз, когда тебе нужно понять, что это за цветок в учебнике? – вздохнула я, – Так же, как я не могу в любой момент ткнуть под нос пучок травы и попросить рассказать, что из этого – что. Полагаться можно только на свою голову.
– Так нечестно, – покачала головой Бонни, – ты привела логичные аргументы.
– И?..
– Логичные аргументы – это неправда. Всегда есть другая причина, она за ними прячется. Тебе просто надоело со мной возиться, потому что я тупая, а ты заносчивая.
– …Что?
– Ты смотрела на Кинну, как на… безголовую курицу! Сложно сделать щи попроще? И знаешь, что? Когда я сказала «люпуом», ты посмотрела на меня так же!
Бонни подхватила корзинку и убежала прежде, чем я смогла собраться с силами и что-то сказать. Кажется, я наступила ей на больную мозоль.
Наша первая ссора случилась после того, как Бонни узнала, что я действительно богата, а я повела себя так, как будто имею право от нее отмахиваться. Заносчиво.
А вот и вторая подоспела.
Либо мы так и будем ссориться до бесконечности, до предела, до самой последней ссоры, после которой никто не извинится, либо… либо…
Я не знала, что делать. Ведь я вовсе не имела этого в виду, когда предлагала… Я вовсе не смотрела на Бонни свысока, нет. Она просто неправильно поняла.
Щиц приблизился, подволакивая ногу по траве – такая шелестящая нота в звуке шагов, я уже научилась его определять.
Он сломал ногу, когда носил какие-то тяжелые штуки из одного корпуса академии в другой, он частенько таким занимался; со временем этот звук исчезнет, как исчезнет и хромота. Она уже исчезла, для того, кто не знает, что она была – она совсем незаметна; но я все еще слышу шелест…
Я думала, это часть проклятья, но, к счастью, нет. Он горбатый, нечеловечески сильный, упрямый – но не хромой.
Я кинула блокнот в корзинку для сбора трав, но не устремилась в лес, как Бонни. Учительница надиктовала нам в основном травы, растущие в пойме реки; к реке вела утоптанная дорога.
Мы шли по обочине, чтобы не попасть случайно под копыта какому-нибудь невнимательному гонцу – хотя какие гонцы на такой-то тропинке, да посреди ведьминской территории? Я просто высматривала на обочине те травы из списка, которые могли бы там расти. Так что шли мы не просто медленно, а очень-очень медленно.
Щиц подобрал где-то длинную палку и теперь сбивал ей одуванчики. Вжих! Вжих! На ровных срезах выступает белый сок, белыми тучками взмывают в воздух семена, и падают на землю лысые головки вперемешку с еще желтыми, незрелыми.
Я старалась на них не наступать. Цветы было жалко: так и представлялось, как они медленно вянут на весеннем солнце, лежат, растоптанные. Не мной – кем-нибудь, кому будет все равно.
– Перестань! – сказала я строго. – Они же живые…
И осеклась.
Щиц поднял на меня насмешливый взгляд и медленно постучал себя по лбу согнутым пальцем.
  
– Живые, а?
Отвернулся и пошел вперед, картинно припадая на правую ногу. Мошенник, ничего она у него не болит, он уже даже начал путаться, на какую именно хромать: вот пару шагов прохромал на левую, вот вспомнил – поправился…
Вжик! Вжик!
Я покачала головой, но ничего больше не сказала: не ссориться же с ним из-за такой ерунды! И так в последнее время мы в какой-то бесконечной ссоре…