Я вам не ведьма!

– Не совсем. Не хотелось возвращаться.
– Это может быть частью плана. Она могла заколдовать… то есть… ее жуткий подручный мог тебя заколдовать, чтобы ты догуляла до леса, и… ну, знаешь?
Я вспомнила старичка-лесовичка и вздрогнула. Но тут же взяла себя в руки, отмахнулась.
– Или мне просто не хотелось возвращаться.
– Вот никогда ты меня не слушаешь, – упрекнула меня Бонни, – никогда. Попомни мои слова, это план…
  
– Да-да-да, – нахмурилась я, – вот делать ей больше нечего…
И осеклась.
– Вот именно, – Бонни назидательно подняла палец, – ей больше нечего делать.
– Боже.
Бонни вихрем кружила по комнате из угла в угол, еще более суетливая, чем обычно. Она чуть не натянула навыворот чулки, раздраженно разворошила весь стол в поисках тетради по алхимии, лежавшей у нее на тумбочке, укололась иголкой, зашивая порванную второпях перчатку…
– Ты не против, – спросила она, наскоро заплетая косу и закалывая ее в обычную свою непонятную гульку, которую она взяла за правило таскать на алхимию после того, как Телли случайно спалила себе спичкой волосы, – того, что я общаюсь с Элием?
– Как будто ты раньше меня спрашивала. – Я напряглась: слишком уж Бонни резко сменила тему.
– Просто… это неловкая ситуация, – вздохнула Бонни, – очень неловкая.
– Никто не заставлял тебя с ним дружить.
– Да, ты права, – кивнула Бонни, хотела было сказать еще что-то, но вместо этого снова сменила тему: – Ты чего лежишь-то до сих пор?
– Да ну его, не пойду, – отмахнулась я, – ноги болят после вчерашнего. Не передашь Ланински мою домашку? И вообще всем. И Онни.
Ноги и вправду болели. И знакомо тянуло низ живота, хоть вроде бы и рановато, но что уж поделать, и спина, и в голове уже зарождались отголоски вечерней мигрени… Мой организм будто вдруг решил развалиться весь сразу и одновременно.
Бонни замялась.
– Но… Онни… Я не…
– Пожалуйста-препожалуйста, ну не съест же она тебя? – взмолилась я. – Мне правда не очень хорошо.
– Ладно, – вдруг согласилась Бонни и смахнула стопку листов со стола к себе в сумку, – лежи и болей.
В дверь она выскочила чуть ли не вприпрыжку.
Я была слишком разбита, чтобы что-то заподозрить. А стоило бы.
Я немного подремала, и мне стало чуть получше. Лежать в постели было скучно, спать больше не хотелось, но я твердо вознамерилась прогулять весь день – было бы глупо сказаться больной, а потом идти на последние уроки только потому, что голова, кажется вроде бы все-таки не разболится к вечеру.
Я умылась, оделась и попыталась заняться чем-нибудь полезным, но от вида букв у меня начинала кружиться голова.
Тогда я решила помедитировать.
Расстелила коврик, села. Устроилась поудобнее. Попыталась расслабиться и уйти в себя.
У меня никогда это толком не получалось: вместо того, чтобы отрешиться от всего сущего, на занятиях я вечно отвлекалась на дыхание одногруппниц и прочие едва слышные шорохи, вздохи и шмыганья.
В собственной комнате я тоже нашла, на что отвлечься: из открытого окна слышались голоса, шум листьев, звуки стройки… бедный Щиц вечером будет выжат, как лимон.
Это было невыносимо!
И тут мой взгляд упал на чугунный котел.
И меня озарило.
Я залезла внутрь и накрылась крышкой.
У меня даже начало получаться! Я почувствовала какой-то прилив сил даже, закрыла глаза, ушла в себя… Может, конечно, я снова заснула, и мне это приснилось, но я вроде бы даже смогла разглядеть тот самый сияющий шар в солнечном сплетении, который нам говорили представлять и гонять по всему телу, чтобы очиститься от отрицательной энергии…
Толстые стенки котла приглушали звуки, и мне просто не на что было отвлекаться.
Я почувствовала, что в силах даже зажечь свечку! Ту самую, которую нам выдали на первом же занятии. У Бонни уже давно даже огарка не осталось, у Марки она выгорела наполовину, и только у меня фитиль даже не подкоптился.
Вот чего мне стоило не прыгать выше головы и просто сидеть себе тихонечко?
И я встала, держа крышку над головой, как шляпу.
И встретилась глазами с Элием.
Хорошо хоть я потрудилась одеться перед тем, как лезть в котел – вот, о чем я подумала в первую очередь.
Я осторожно перегнулась через край котла и поставила крышку на пол. Звук получился оглушающий.
Вылезать у него на глазах было выше моих сил. Я чувствовала, как краснею – с ног и до головы.
– Бонни забыла взять тетрадь по ботанике, – объяснил Элий, все так же прямо глядя на меня. – Извини за вторжение.
– Извините, – машинально поправила я.
– Извините, – покорно повторил Элий.
Рабочая роба ему категорически не шла.
– А почему не Щица? – зачем-то спросила я.
Я, кажется, догадывалась, почему она предпочла послать за тетрадью своего белокурого друга вместо горбатого, но меня интересовал предлог.
– Он заболел и взял выходной.
– Ясно.
Элий вглядывался в меня так, как будто у меня на лбу вдруг расцвели цветы или там, не знаю, звезда, и хотелось просто сесть обратно в котел и попросить крышку.
– Ну, бери тетрадь тогда.
– Да.
Он подошел к столу.
– Справа кипа, где-то там, – подсказала я.
Его спина на меня почти не давила. Поэтому мне вдруг стало куда проще сказать…
– Зря.
– А?..
– Ты зря за мной приехал, Элий.
Он закаменел. Не обернулся. Оперся на столешницу, чуть склонил голову – и замер. И сказал глухо:
– То есть ты действительно помнишь.
– Глупая была идея.
– Очень.
Когда мне очень-очень стыдно, я начинаю сердиться. Как будто человек передо мной виноват в том, что я чувствую себя виноватой.
И я возразила:
– Не глупее твоей. Я думала, что ты умный и зрелый парень, а ты незрелый идиот, который не умеет останавливаться!
У него немного отросли волосы: теперь, когда никто не заставлял его стричься, он и позабыл об этом, и светлые пряди хоть немного прикрывали его широкую шею и багровые уши.
– Вот как? – хмыкнул он. – Я надеялся, ты сочтешь это… романтичным?
– Я не смогла бы, – я пожала плечами, хоть он и не мог этого видеть, – для того, чтобы принять идиота за романтика, нужно этого идиота любить.
– Вот как!
Он оттолкнулся от столешницы, и та жалобно скрипнула. Он снова смотрел на меня, и я не могла понять, что именно было в этом взгляде.
Жалость? Гнев? Усталость?
Я не понимала.
– Мне следует извиниться, – глухо сказала я, – я этого просто не умею. Поэтому… будь добр, давай прекратим этот фарс.
Он подошел совсем близко. Нужно было все-таки вылезти из этого дурацкого котла, пока он на меня не смотрел – потому что сейчас я оказалась заперта в ловушке.
И… вдруг ткнул меня пальцем в подбородок.
– Сигнальный прыщ, – сказал он, – поговорим-ка нормально дней через пять?
Вот теперь я по-настоящему разозлилась. Я даже замахнулась, чтобы влепить ему пощечину, потому что такой наглости никогда и никому не позволяла, и теперь не собиралась.
Он перехватил руку. И вторую.
– Ты же вроде в жены меня взять хотел. Составил бы расписание дней, когда воспринимаешь меня всерьез? – прошипела я, пытаясь хотя бы выдернуть запястья. – А меня бы с ним ознакомил?
– Уверен, нам обоим есть, о чем подумать. – Спокойствию в его голосе я могла бы только позавидовать.
Этот гад надо мной смеялся! Смеялся! А потом его взгляд вдруг стал неожиданно серьезным. На краткий миг мне вообще показалось, что он попытается меня поцеловать.
– Уйди! – взвизгнула я.
И его впечатало в стену.
Я не знаю, как именно это сделала. Его просто приподняло и отбросило; в полете он умудрился сгруппироваться, защищая голову: не зря все-таки отчим тратил деньги на его учебу.
Со стены осыпалась штукатурка.
  
Он встал, как ни в чем не бывало, отряхнулся.
– Уже ушел. Но, знаешь… я рад, что ты хотя бы не проклята.
Я смогла удержаться и разрыдаться уже после того, как за ним закрылась дверь.