Я вам не ведьма!

– Зацикленных? – я непроизвольно повторила жест.
– Ну да. Которые упираются и прут, прут, прут. Тут только ждать, пока перещелкнет, – авторитетно заявила Бонни.
Да уж.
Даже жаль, что у меня никогда не было старшей сестры. Пусть бы и двоюродной. Иначе тоже могла бы поучать в таком тоне, старательно копируя чужие слова и интонации.
Но… мне и вправду стало легче. Наверное, потому, что я больше не чувствовала себя сбитой с толку. Я завидовала семье Бонни.
  
Завидовать я привыкла и чувствовала себя куда увереннее. Как рыба в воде.
Похоже, зависть – это моя стихия. По крайней мере, такой уж я всегда была… и вряд ли сильно изменилась.
В академии таких чудес не случается, здешняя магия – иного рода. А жаль.
Хотя случаются вещи даже удивительнее.
Только не со мной.
С тетенькой.
С тех пор, как тетенька сдала меня на попечение другим ведьмам, я почти ничего о ней не слышала. В основном потому, что не хотела слушать.
Все-таки академия – это маленькое замкнутое женское сообщество. Слухи здесь разлетаются мгновенно, а родиться могут из ничего. Каждый тоскливый взгляд кем-нибудь обязательно будет замечен, проанализирован и разложен по полочкам. Каждому жесту приписан иной, тайный смысл. Даже если ты просто стираешь с доски мел или подметаешь класс, сплетницам будет что об этом сказать.
Моя тетенька всегда вела себя сухо, сдержанно и никогда не давала воли эмоциям. Учила строго, могла и высмеять ненароком, но это не были покровительственные шуточки Онни; тот, кого она не любила, на ее уроках чаще плакал.
Тетенька была воплощением старой девы, ненавистной сушеной рыбы-училки, и если мне о ней злословить не давали наши дряблые родственные узы и какое-никакое уважение, то та же Марка с удовольствием развлекала себя и подружек фантазиями на вольные темы. У тетеньки не было не только мужа, но и магии, что придавало сплетням о ней перчинки.
Но я не общалась почти ни с кем, кроме Бонни. Мне хватало того, что Марка вечно спрашивала, заставляю ли я Щица себя целовать, когда мне совсем одиноко, и не надеюсь ли, что он вдруг превратится в прекрасного и страстного колдуна, а другие если и молчали, но очень заинтересованно смотрели, так что я могла прочесть этот же вопрос, намалеванный огромными яркими буквами на их глупых озабоченных личиках.
Хотелось не общаться с ними, а кого-нибудь придушить. Да и Щиц не собачка, чтобы о нем такое говорили. И уж точно не виноват в своем уродстве. Смеяться над чужим проклятьем – крысиное дело, и я надеялась, что когда-нибудь Марке ее слова вернутся бумерангом.
Но заставить ее умолкнуть я не могла. В общем, я проиграла Марке в этой войне, и проиграла с треском. Есть в ней что-то такое… она умеет увлекать людей за собой.
Наверное, с этим надо родиться.
Я вот умею только людей отпугивать. Как и моя тетенька.
Тоже, наверное, семейное.
Несколько дней затишья – без снов, без Элия, зато с быстро вставшим на ноги Щицем – он, оказывается, в тот день просто чем-то отравился и провел день в обнимку с медным тазиком, – и я, наконец, немного отвлеклась от собственных проблем и начала воспринимать окружающий мир.
И тогда-то до меня и дошла сплетня.
Случайно, конечно. Мы с Бонни и Щицем сидели в столовой, а за соседним столиком шептались какие-то девчонки. Я знала их в лицо, но не была знакома, какие-то старшекурсницы.
И обсуждали они тетеньку. Точнее то, что позавчера ее видели с каким-то сопляком-колдуном. Они разговаривали.
Это «разговаривали» было произнесено с таинственным придыханием и многозначительным глазозакатыванием. «Разгова-а-аривали».
Честно говоря, в нашей женской академии вечерами можно было встретить немало парней-колдунов. Соседи как-никак, у нас с их Высшей школой колдовства общий забор. Волшебный.
Каждый год лучшие умы преподавательского состава обоих учебных заведений заколдовывают его так, чтобы через него нельзя было перелезть.
Каждый год самые отвязные студиозусы обоих полов проделывают в нем дыры.
Впрочем, кроме свиданок у парней есть и другая, легальная причина заходить к нам уже через ворота: они берут уроки.
Традиционно языковая кафедра сильнее у нас, их же преподаватели некромантии влегкую делают наших заплесневелых древних ведьм, которые только и могут, что продлевать свое существование и занимать место, которое так жаждут получить все тамошние лаборантки, лучшие из которых в свое время брали частные уроки у колдунов. Я могу долго сравнивать, но итог получается один: почти все старшекурсники мотаются между школой и академией, как однажды выразилась Бонни, аки собаки бешеные.
Так что лично я не видела повода для закатывания глаз: тетенька, при всех ее недостатках, отлично учила шенскому, и если какому-то подколдовку захотелось вдруг поговорить с ней, скажем, о плате за обучение, то в чем же тут проблема?
Хотя сплетня лучше всего растет, когда у нее вовсе нет никакой почвы.
И я прислушалась.
Оказывается, во время разговора на лице тетеньки неподкупными исследовательницами были отмечены эмоции, в которых тетенька раньше замечена не была, такие, как: удивление, заинтересованность, гнев, ярость (тут мне стало интересно, как они отличили ее гнев от ярости, я-то обычно определяла это по тому, взяла она в руку папенькин зонтик или еще нет), а потом она швырнула в парня мелом, вытолкала его из класса и захлопнула за ним дверь!
Громко!
Скандал!
У них точно горячий и запретный роман!
Вот здесь я уже потеряла логику, да и слушать дальше совсем не хотелось. Хотелось устроить этим гадинам какую-нибудь гадость им под стать. У тетеньки слишком много достоинства и гордости, чтобы ее можно было даже заподозрить в чем-то подобном. Нельзя так молоть языками и думать, что это не аукнется.
А у меня за это утро накопилось слишком много злобы, чтобы держать ее в себе.
– Бонни, – попросила я, – ты не могла бы для меня кое-что сделать?
– Что? – спросила Бонни, скармливая Каркаре кусочек хлеба с маслом. – Передать тебе соль?
– Нет.
Я потянулась за салфеткой, достала из сумки грифель, послюнила, нарисовала пару знаков.
– Напитай, пожалуйста.
Бонни пожала плечами, но руку на салфетку положила.
– И вот эти тоже, – через несколько минут я подвинула к ней стопку.
– Что это? – спросила Бонни. – Не узнаю знаки.
– Не надо было отказываться от курса продвинутого черчения, – отмахнулась я, – потом объясню. А теперь сдуй. Нет-нет, вон в ту сторону.
Я внимательно следила, надеясь, что увижу, как магия легким облачком поднимается с каждой салфетки. Увы, пока что у меня не очень получалось. Бонни просто дула на салфетку, и все. А потом… знак исчезал. Ну, хоть что-то.
– Отлично, – сказала я, аккуратно складывая салфетки стопкой обратно, – отлично.
– И что это?
– Девчонки за тем столиком будут пить соленый чай еще неделю, – вздохнула я.
– Как-то… мелковато, – фыркнул до того молчаливо наблюдавший Щиц.
– А что, мне им головы поотрывать? Если ты не заметил, мне даже для этого пришлось просить Бонни о помощи. Я тут первый год учусь, знаешь ли.
Я нахмурилась. Меня и без того раздражало, что я не могу сделать все сама, а тут еще и Щиц… У него никогда не было особого такта.
Он только спросил насмешливо:
– Откуда такая агрессия?
– Только я имею право судачить о тетеньке, – надулась я, – вот и все. Это моя тетенька, а не их. И то, что она на кого-то наорала… Вранье, вранье! Она только на меня орет. Я ж ее семья.
Бонни горестно вздохнула.
Щиц же улыбнулся половиной рта. Не люблю, когда он так делает, у него все лицо перекашивается. И вообще, выпендрежник, улыбался бы полностью, если считает, что это смешно, терпеть не могу полумеры.
  
– Звучит так, как будто ты ее ревнуешь.
– Нет.
– И скучаешь…
– Да нет же!
– Ну-ну, – Щиц примирительно поднял руки, – конечно.