Я вам не ведьма!

– Привет, Бонни, – сказала я, – ты не соблаговолишь мне объяснить, что происходит?
Я скрестила призрачные руки на груди и поджала губы, как поджимала моя тетенька, обнаружив, что опять заляпала платье. Хотелось быть хотя бы грозной и строгой, раз уж я не могу дать подруге хорошего леща за беспокойство.
Круг, в который Бонни вписала пентаграмму, ощущался стеной. Я в нее врезалась, прежде чем окончательно остановиться.
  
Я, кстати, почему-то думала, что в центре круга должна была оказаться я, а не Бонни. Что же, Бонни, видимо, решила иначе.
То ли в том было виновато освещение, то ли то, что я сейчас смотрела на мир не совсем глазами, а чем там духи смотрят на мир, но никогда еще Бонни не выглядела так внушительно. Не девчонка-сплетница, а настоящая ведьма; лицо как-то заострилось, спина выпрямилась, тени прибавляли ей лет десять, а мешки под глазами, которые она получила, пока готовилась к контрольной на прошлой неделе и от которых никак не могла избавиться, казались шенскими тенями, золотой за унцию. Даже собранные распущенными волосами во время путешествий по лесу жучки и веточки смотрелись на ней диковинными украшениями.
Или она для ритуала их распустила? В таком случае, не многовато ли у нее в голове мусора?
Ответом на мой вопрос с потолка на голову Бонни шлепнулся огроменный паук и замер еще одной заколкой.
– Я думала, что нашла локон твоей бабушки, – вздохнула та, – хотела ее призвать. А ты точно не она?
Паршивка, она будто вовсе и не удивилась, когда увидела мой бесплотный дух… а, нет, руки дрожат. И нос… и глаза стыдливо опущены в пол. Бонни испугалась, но очень не хотела этого показывать. Надеюсь, за меня, а не меня.
Я решила подыграть: скандал я ей и дома устрою, а здесь и сейчас мне нужна более или менее адекватная ведьма.
Я оглядела себя со всех сторон.
– Может, эта штука просто призвала ближайшего живого родственника, – предположила я наконец, – чтобы тот сообщил тебе, что стоило бы сначала посоветоваться со мной?
– Кто же знал, что у тебя душа в теле не держится! – нахмурила светлые брови Бонни. – В учебнике такое не писали.
– В учебнике?
– Вот, сама глянь, – Бонни подтолкнула ко мне какую-то книгу в стильной черной обложке. По полу, через меловые линии.
Конечно же она не догадалась ее сначала раскрыть.
Я взмахнула призрачными руками.
– И как я, по-твоему, должна…
…меня потащило обратно.
Кажется, книгой Бонни ухитрилась стереть кусок какого-то из полусотни коряво выписанных знаков.
– …его читать?
В тело меня прямо-таки втиснуло.
Вывод первый: когда у меня нет тела, я совсем не боюсь трупов. Но не удивлюсь, если дедушка-из-леса еще не раз приснится мне в кошмарах, потому что теперь меня замутило от одного воспоминания. Второй: Бонни зачем-то пошла в лес, искать Жешека, прихватив с собой книжку про некромантию, и настолько увлеклась, что даже умудрилась начертить вполне действующую пентаграмму, для чего требуются не самые простые для ее уровня владения математикой геометрические построения, и даже написать все необходимое на хашасса. Бонни – прирожденный некромант и большая молодец, и голова у нее, оказывается, светлая, когда дело касается интересующих ее вещей, и единственное, чего я не понимаю, так это, с чего ей вообще в голову пришло призывать мою бабушку вместо того, чтобы спокойно вернуться в академию и сообщить о теле деда Жешека, дабы дать бедняге упокоиться в земле.
Ну и третья мысль: возможно, она в опасности.
Если я что-то и усвоила после общения со своими почившими родственниками и их, как выяснилось, не менее мертвыми старыми знакомцами, так это то, что духи умерших жутко неприятные существа, если не уметь с ними обращаться. И даже если Бонни прирожденный некромант и вызубрила ту книжонку от корки до корки, ей все равно не стоило лезть туда одной. Если что-то случится, вряд ли ей поможет умение звать на помощь на языке белочек и зайчиков.
Я с грехом пополам встала, цепляясь за резную стенку беседки. Дух с трудом осваивался в теле, голова кружилась, в ушах стоял противный писк… но мне нужно было разыскать Щица – от меня одной в лесу мало толку, к тому же я понятия не имею, где находится та избушка.
И тут меня прошиб холодный пот.
Щиц у Онни!
И только господу ведомо, как на него могла повлиять моя отлучка из тела! Наша магия и так слиплась в один большой ком манной каши, не разберешь, где чья, и не воспользуешься толком, пока не посидишь в изолирующем котле – и то, подозреваю, я брала у Щица больше, чем он мог взять у меня; а тут меня рванули бесы знают куда.
Я представила, как моя личина сползает с Щица клочьями прямо у Онни на глазах, и меня прошиб холодный пот. Вот знала я, знала, что ничем хорошим это не кончится. А если у меня отберут фамильяра обратно в фонд академии за ужасное поведение? Я же всю жизнь буду думать, что надо было тогда стукнуть этого упрямца по башке чем-нибудь потяжелее во имя его же блага и никуда не пускать!
А Бонни, Бонни! Ну кто так делает! Почему у моих друзей так мало здравого смысла?!
Я бы начала биться головой об стену беседки и рвать на себе волосы, если бы за несколько секунд до этого на сползла на пол совершенно без сил.
Ноги были как ватные. И руки. И шея. Я вся была как одна большая набитая ватой кукла. Да уж, ранула на помощь, как же.
Мне бы кто помог.
Удивительно, как я успела привыкнуть, что Щиц или Бонни вечно оказываются рядом. Я перестала надеяться только на себя, расслабилась, решила, что все обойдется – и вот чем все кончилось. Хрупкий карточный домик, который мы с таким трудом пытались построить, все-таки развалится, и развалим мы его собственными руками. Уязвленное самолюбие Бонни – что еще могло толкнуть ее на такой дурацкий поступок? Щицева самоуверенность… и моя новая привычка совать нос в дела тех, кто всего-то попросил держаться от этих дел подальше, сложились в убийственную комбинацию.
Думаю, подобного рода уныние – это был какой-то побочный эффект ритуала Бонни. Раньше мне не было свойственно накрывать поминальный стол при первых признаках бед, которых еще могло и не случиться. Но я была так обессилена, что не могла даже толком пораскинуть мозгами: смотрела, как маленький смелый муравей пересекает бесконечность дощатого пола беседки, пока одна-единственная паническая мысль наворачивала в моей опустевшей черепушке круги, как встревоженная курица по двору.
– Хэй, девочка… – Салатонне присел рядом со мной на корточки, протянул руку и взял меня за подбородок.
Он изучал мое лицо мгновение или час – восприятие времени у меня тоже было ни к черту.
– Девочка… – растерянно повторил он, – ты чего?
Я сглотнула тягучую слюну.
– Тетеньку…
Он приложил холодные пальцы к моему лбу. Рука дрогнула: он уже не ожидал ответа.
– Позвать Акату?
– Не надо тетеньку…
Он даже знает ее настоящее имя… хотя его мог узнать любой желающий.
Испуганная курица в моей голове остановилась и заинтересованно склонила голову набок. А чего это дяденька желает от моей тетеньки?
– Уф, и получасу не прошло, – покачал головой Салатонне, – это же надо. На что это ты так потратилась?
– Не… я. – Я с большим трудом сгребла мысли в кучку, из которой с еще большим трудом выуживала слова: – Кьямяо гундын хорошо.
– Я не знаю шенского, – после недолгого раздумья сообщил Салатонне, – я могу для тебя что-нибудь сделать? Довести до комнаты? Позвать… – он замялся, – преподавателя?
– Ки… – наткнувшись на недоумевающий взгляд, я поправилась: – То есть… это значит «нет». Я сама… справлюсь.
– Я не могу тебя так оставить… Я бы поделился с тобой силами, но мне нельзя тут колдовать, – огорчился Салатонне, поднял меня с пола и аккуратно воодрузил на скамейку, с которой я недавно безуспешно попыталась встать, – может, твой фамильяр позовет на по…
  
Его лицо так забавно вытянулось.
– Я подожду, пока он придет, – сказала я. – Можете идти.