Случайная мама. Чудо под Новый год (СИ)
Хотя, чего там жалеть?
Этого добра за два дня в городе столько выпало, что коммунальные службы, как обычно, не ожидали и теперь едва справляются, и даже ленивые домоседы из тепла на мороз выползли потоптаться.
А снеговик обалденный. Прям загляденье.
Округлый, симпатичный, улыбчивый. На макушке десятилитровое красное ведро, нос – сочная рыжая морковка, глаза – еловые шишки, рот – из бусин рябины. Кто-то сердобольный ему на шею клетчатый шарф повязал, а дворник дядя Рустам утром свою метлу приставил.
– Ника, скажи, классный?
– Ка-сый! – подтверждает она.
– А смотри, что у меня есть, – достаю из кармана еще утром найденные в кухонном выдвижном ящике разноцветные крышки из-под пластиковых бутылок и демонстрирую малышке.
Она глазенками хлопает, улыбается. Но явно не понимает, что я хочу.
– Давай мы снеговику пуговки сделаем, – поясняю.
Беру зеленую крышку и ввинчиваю ее снеговику в грудь.
– Вот так. Как тебе? – под первой вдавливаю вторую. Теперь желтую. – Нравится, зайка? Симпатичнее он становится?
– Да! Ка-си-вый, – кивает и на оставшиеся крышки посматривает.
– Хочешь дальше сама попробовать?
Улавливаю желание творить.
– Да! – опять кивает.
– Держи.
Протягиваю оставшиеся кругляши на ладони.
Забирает. Идет к снеговику. Раздумывает над новым цветом, выбирает красный, украшает, старается. От усердия аж ротик приоткрывает и пыхтит тихонько.
– Ксюхен, слушай, не против, если я на минутку вас оставлю и до банкомата отскочу? – закончив разговор по телефону, обращается ко мне Пашка и в сторону «Пятерочки», где стоят терминалы, мотает головой. – Надо наличку снять. Приятель просит занять, а сам безнал принципиально не уважает.
– Иди, конечно, – соглашаюсь и вновь сосредотачиваюсь на деятельной Никусе. – Мы точно никуда отсюда не уйдем.
– Спасибо!
Звягинцев убегает.
Я наблюдаю за малышкой. Переминаюсь с ноги на ногу, прячу руки в карманы пуховика – не то, чтоб пальцы замерзли, просто привычка – и тут нащупываю телефон.
Идея сфоткать красотульку приходит моментально. И с каждой секундой обдумывания нравится все сильнее. Потому что постановочные снимки, конечно, хорошо, но, когда вот так, в процессе настоящей занятости, где эмоции живые и яркие – совсем другой коленкор.
Ника продолжает украшать. Я, обходя ее по кругу, щелкаю камерой. Раз, другой, десятый. Не проверяю сразу, что выходит, просто фотографирую. Потом, дома, посмотрим. Уверена, и Пашка заценит. Он сам племяшку любит запечатлевать.
– Саня, я у-сё! – сообщает кроха, поднимая пустые ручонки вверх.
– Умница моя, и я тоже всё! – гашу экран и запихиваю гаджет в карман, но из-за перчаток промахиваюсь и роняю его в сугроб.
Нагибаюсь, отряхиваю от снега. Во второй раз убираю нормально. А когда поворачиваюсь к Веронике, столбенею.
Мужик, не пойми откуда взявшийся, тянет свои клешни к моей лапочке.
Дальше происходит щелчок. В голове яркой картинкой вспыхивает рассказ родителей про ненормального психа, пристающего к детишкам на детских площадках. И адекватная Оксана добровольно и проворно уступает место взбалмошной «мамашке Сане», которая за своё дитя любого маньяка на лоскутки порвет и лишь потом испугается.
Обижать ребенка!
Да фиг ты угадал!
Рука сама собой одалживает у снеговика метлу и проводит первый упреждающий удар. Дальше следует короткая потасовка и обмен нелюбезностями, следом дружное падение в сугроб.
В моем случае более удачное, чем у мужика. Я хотя бы на него приземляюсь.
Но стопроцентным победителем в короткой схватке оказывается Ника, с веселым хохотом плюхающаяся на нас сверху.
С виду легкая кроха оказывается тяжелой бомбочкой. Живая прослойка между мной и снегом в очередной раз крякает. И только тут в мой отключавшийся на время мозг ввинчивается громкое слово: «Папа!»
– Папа?! – сиплю я, пытаясь приподняться и заглянуть неманьяку в лицо.
К счастью, удается. Появившийся рядом с нами Пашка стягивает с моей спины малышку, и делает это возможным, как и жизненно необходимую попытку сделать полноценный вдох.
– Ты – папа? Ника, твоя дочь?
– Моя, – фыркает мужик.
Понятное дело, недоволен. Встреча с метлой его вряд ли впечатлила.
– Извини, я не знала, – винюсь и предпринимаю попытку с него сползти.
Но скользкая подошва новых уггов этого не позволяет. Нога проскальзывает, и я со всего маха впечатываю коленку ему в…
– С-с-с-ссссу-п-чик… – шипит папа Ники сквозь зубы. – Слушай, Антипенко, я понимаю, что наше знакомство в первый раз не задалось. Но перестань уже борзеть и пытаться расколоть мои фаберже. Я Нике братиков и сестричек обещал подарить.
– Упс, прости!
Вот тебе и зима. У меня по спине пот ручьем льется. Решаю не рисковать и не переползать через «папу», а скатиться с него вбок. К счастью, это удается.
Поднимаюсь на ноги, стряхиваю с себя снег. Краем глаза наблюдаю за повизгивающей в восторге кнопкой. При виде отца она чуть ли ни кипятком писает. Подпрыгивает, в ладошки хлопает, улыбкой очаровательной всех обезоруживает.
Вот это любовь!
Загляденье и зависть!
А потом меня будто током ударяет?
– Эй, – хлопаю брюнета, только что поднявшего дочку на руки, по плечу. – А откуда вы мою фамилию знаете?
– Ксюх, ты что, прикалываешься? – отвечает мне вместо незнакомца Пашка. – Ты ж сама мне про моего брата говорила. Только думала, что мы однофамильцы. А я не стал переубеждать.
– Звягинцев А.А.? Это он? – уточняю у соседа, тыча пальцем в его старшего родственника. – Адвокат?
– Ну да, – кивает Пашка, сияя, как новенький медяк.
А у меня глаз дергается, а следом забрало падает.
– Ах ты ж кобел…
Не знаю, как этот А.А. Звягинцев так шустро успевает впихнуть Нику в руки младшему брату, но только он успевает. А после дергает меня на себя, буквально выбивая дух, и рот ладонью запечатывает.
– Тш-ш-ш, – шипит, обдавая лицо теплым дыханием, – нельзя выражаться при детях, сама же говорила! И вообще, там в кабинете недоразумение вышло. Это моя сестра была!
Не знаю, что на меня действует сильнее. Его слова и требовательный тон, рождающий под кожей толпу мурашек. Хмурая складка на лбу, которую почему-то хочется разгладить кончиками пальцев. Удивительно глубокие серо-зеленые глаза, не позволяющие не то, что отвернуться, а даже моргнуть. Или легкий мужской парфюм, проникающий со вздохом в легкие и сворачивающийся в животе теплым клубком.
А может, всё и сразу?!
Но только я впервые понимаю, что такое – провалиться в чужой взгляд и в нём утонуть. Потому что мир за пределами внимательно разглядывающих меня глаз словно растворяется.
Есть он. Есть я. И больше ничего.
– Представляешь, конфетка, впервые себя настолько лишним чувствую, что аж завидно, – ворчит на периферии кто-то голосом соседа.
Но вот А.А. Звягинцев моргает, и я моргаю следом за ним. А мир вновь наполняется объемом. Появляются звуки, запахи, краски…
И требовательный голосок Ники:
– Папоська, ка-жи Сана ка-ё-са-я!
Глава 20
АЛЕКСАНДР
Ка-ё-са-я?!
Я бы сказал, что Сана опасная.
Чрезвычайно!
Своими острыми коленками для моих бубенцов. Ядовитым языком для моих нервов. Но особенно голубыми, как ясное небо, глазами для моего спокойствия. Потому что я на нее, мать ети, среагировал. Как мужик, у которого минимум год бабы не было. Даже резиновой.
А они были… и не резиновые, а настоящие, кажется.
Вот черт! Реально опасная женщина. Так мозги затуманила, соображалка соображать отказывается. Система подвисла и на простейшие команды не реагирует.
Растираю ладони, которые горят после прикосновения к бархатной коже соседки, прищуриваюсь и внимательно ее разглядываю.
Странно, что эта Сана не зеленоглазая и не рыжая. Может, перекрасилась, боясь сожжения? Ведь точно ведьма в каком-нибудь -дцатом поколении. Одним взглядом околдовать – это ж какую силищу иметь надо!