Развод. В плюсе останусь я (СИ)

И вот тут меня накрывает. Тяжело, как волной. Горло сжимает так, что боль в животе уже не кажется самой страшной. Мне просто до ломоты в груди необходимо своими глазами увидеть сына. Убедиться, что он правда в порядке, что он дышит, что Вадим держит его уверенно, что всё… что всё не зря.
Слёзы подступают внезапно. Горячие, едкие. Я не могу их остановить, у меня даже сил нет попытаться. Они сами катятся по вискам.
  
Медсестра поправляет одеяло и тихо говорит:
— Не стоит расстраиваться. Воспринимайте это как передышку. Немного придёте в себя, наберётесь сил. Ребёнок требует много энергии, которой у вас сейчас нет.
И в этом она права. Я чувствую себя настолько слабой, что не уверена, смогу ли поднять руку. Даже повернуть голову — уже подвиг.
Но приходится подчиниться. Сейчас у меня нет другого выхода. Только ждать. Ждать до завтра, будто это не сутки, а вечность.
Тем более, что мне ставят какую-то капельницу, и я уплываю в странное пограничное состояние между сном и явью. Голова становится лёгкой, будто отделённой от тела. Звуки вокруг то приближаются, то отдаляются, как через воду. Слышу, что заходят люди, кто-то тихо переговаривается у кровати, меня перекладывают, что-то регулируют. Иногда будто даже чувствую прикосновение к руке, но не уверена, что это не сон.
В какой-то момент мне чудится голос Вадима и тихий, очень знакомый теперь по ощущениям, лепет малыша. Я не могу разобрать. Сердце на секунду замирает, но я почти сразу понимаю: вряд ли. Здесь же не пускают никого. Скорее всего, моё сознание просто выдаёт желаемое за действительное. Мозг рисует мне то, что я сильнее всего хочу сейчас — мужа и сына рядом.
Я даже не успела спросить, что со мной произошло. Да и говорить в таком состоянии у меня не получилось бы. Но обязательно расспрошу врача позже, когда смогу хотя бы держать глаза открытыми дольше минуты.
Такой шанс выдаётся уже на следующий день. В палату заходит врач вместе с медсестрой, которая толкает перед собой каталку. Движения отработанные, быстрые — видно, что для них это обычная рутина, а для меня целая новая реальность.
— Мы переводим вас в обычную палату, — сообщает врач, проверяя аппарат рядом с моей кроватью. — Состояние стабильное, поэтому оснований держать вас тут больше нет.
— Хорошо, — выдыхаю. Голос хриплый, но уже более контролируемый. — Расскажите… что со мной было?
Врач смотрит на меня внимательно, будто оценивая, готова ли я к информации.
— Была отслойка плаценты, обширная, — начинает он спокойно. — Вас еле успели довезти. Операция была долгой и сложной. Не удавалось остановить кровотечение, и стоял вопрос об удалении матки. Но в итоге… — он делает небольшой вдох, — её удалось сохранить.
— Спасибо, — тихо говорю.
Не знаю даже, что именно чувствую. Страх? Облегчение? Растерянность? Я понятия не имею, хочу ли ещё детей, и не до таких размышлений сейчас, но новость всё равно хорошая. Просто потому что это означает, что у меня осталась хоть какая-то целостность, выбор.
— У вас было сильное воспаление, развился сепсис, — продолжает врач. — Пришлось делать переливание крови. Поэтому вы были в реанимации целых десять дней.
Десять. Целых десять.
Моё сознание проваливалось и всплывало столько раз, что я потеряла счёт. И всё это время… Вадим был один с малышом. Я даже не знаю, как он справился.
— Какой теперь прогноз? — спрашиваю, собирая остатки голоса в кучу.
— Всё будет зависеть от скорости восстановления. Но не меньше двух недель подержим вас здесь. Рассчитывайте примерно на такой срок.
Две недели. У меня внутри всё сжимается.
— А сын? — спрашиваю сразу. — Я могу быть с ним здесь?
Врач сочувственно качает головой.
— К сожалению, нет. Муж может навещать вас вместе с ребёнком, но совместное пребывание невозможно. У нас просто нет условий для этого. И вашему организму сейчас нужна максимально спокойная среда.
Меня очень расстраивает такой расклад. Прямо физически. Словно снова что-то давит на грудь.
Хотя я и понимаю формальные причины. Я сама врач — знаю, что они не хотят брать на себя лишнюю ответственность. Да и моё состояние действительно пока не позволит ухаживать за ребёнком полностью.
Но я думаю, что если буду быстро идти на поправку, смогу выпросить, чтобы меня выписали раньше. Ради сына я точно буду стараться.
Теперь остаётся ждать. И я с нетерпением вслушиваюсь в каждый звук в коридоре, ловлю каждый шаг. Жду, когда придёт Вадим. Надеюсь, он не будет из вредности тянуть время и не появляться сразу.
Мне нужно увидеть своих мужчин. Мне нужно убедиться, что они в порядке.
Ближе к полудню дверь тихо приоткрывается, и кто-то осторожно заглядывает. Поднимаю глаза… и на секунду перестаю дышать.
Вадим.
Он стоит в дверях, будто не решаясь войти сразу, и я впервые за все эти дни вижу его по-настоящему. Уставшего. С синяками под глазами. С тусклой щетиной, которой у него никогда не бывает. И каким-то… опустошённым. Но при этом — невероятно живым.
Потому что на груди у него, в слинге, наш сын.
У меня внутри что-то ломается, и в то же время будто снова складывается по кусочкам. Смотрю на них, и будто вижу что-то настолько правильное, что сердце сжимается до боли. Оттого, что я не была с ними. Оттого, что пропустила его первые вздохи, первые звуки, первые дни. Оттого, что они жили, пока я лежала в темноте на грани.
И оттого, что они здесь.
Вадим делает пару шагов ко мне. Малыш в слинге спит, щёчка прижата к его груди, и я смотрю на эту щёчку так, будто могу её почувствовать, просто смотря.
Глаза наполняются слезами сами. И болью. И счастьем. Всё сразу.
— Привет, — шепчу едва слышно.
Он смотрит на меня так, будто я — самое важное, что он видел за свою жизнь. И в этот взгляд я проваливаюсь полностью.
— Как ты? — спрашивает он тихо.
  
Глава 37 Карина
 
Сама не знаю. Я помню, что перед тем, как попасть сюда, так злилась на Вадима. Мне действительно хотелось доказать ему любой ценой, что он неправ. Потому что я не настолько подлая, чтобы как-то вредить ему, пусть мы и в разводе. Тогда мне казалось, что если не огрызаться, не защищаться, то он просто растопчет меня своей уверенностью и обвинениями.
Наверное, будь я хоть немного спокойнее… не доведи я себя до такого накала… больницы удалось бы избежать.
Теперь же я смотрю на него и не чувствую ни злости, ни обиды. Только какую-то сумасшедшую, почти обжигающую нежность. И огромную благодарность за то, что он не бросил нашего малыша ни на секунду. Что жил с ним, кормил, менял подгузники, укачивал. Полностью заменил ему меня. Что не испугался.
— Уже лучше, — улыбаюсь. — Теперь я сама убедилась, что вы в порядке. Как ты справляешься?
Вадим подходит ближе и садится на стул так, чтобы я могла видеть сына. Его движения аккуратные, словно он боится сделать что-то не так, не по отношению ко мне, а к малышу.
— С переменным успехом, — хмыкает. — Иногда приходится слушать такие ночные концерты, что утром я вообще ничего не соображаю. Но в основном он держится молодцом.
Он говорит это спокойно, без жалоб. И в голосе слышится такая мягкость, что у меня внутри всё будто переворачивается. Я смотрю на нашего кроху, на крошечные глазки, смешной носик, аккуратные губки. И мне кажется, что сейчас зарыдаю от умиления. Он такой хороший. Такой родной. И так похож на Вадима… особенно когда спит.
Может, это гормоны. Может, я просто слишком скучала. Но мне правда плевать, сейчас он для меня самое красивое создание на земле.
— Слушай… как думаешь, могу я его немного подержать? — спрашиваю тихо, будто боюсь спугнуть хрупкое счастье.
  
— Врач сказал, ты не в лучшей форме, — Вадим морщит лоб, явно взвешивая. — Не знаю, хватит ли тебе сил. Он тяжелее, чем кажется. Может, я положу его тебе под бок?
— Да, давай. Ты прав.
Я осторожно двигаюсь, освобождая место. Обезболивающее ещё действует, поэтому боль просто глухо ноет. Но мысль о том, что я прикоснусь к своему ребёнку, заглушает всё остальное.