Брат моего парня (СИ)

Я села напротив. Несколько секунд молчали. Слышно было, как шуршит ветер в ветках.
Он молчал, а я смотрела на него через кружку, чувствуя, как в груди поднимается что-то неприятное — будто слишком горячий пар ударил внутрь.
— Устал от всех? — спросила я. Не ради разговора. Просто хотелось понять, почему он вообще сидит тут, как будто сам себе наказание выписал.
— От лишнего шума, — ответил он тихо. — Ты тоже от него сбежала.
  
— Я не сбежала.
— Конечно. Ты просто решила прогуляться в десять вечера по лесу. Абсолютно естественно.
— Коул…
— Ладно. — Он выдохнул присел и откинулся на спинку лавки. — Тебе действительно нужно пространство. Я это понимаю. Иногда.
Мне хотелось бросить в него чем-то тяжелым, хотя бы словом.
— Иногда?
Коул не ответил, но глянул так, что во взгляде читалось “ты слишком сложная, чтобы тебя всегда понимать”.
Это я почувствовала кожей. Это раздражало — почти так же, как то, что он всегда угадывал мои состояния точнее всех.
— Ты хочешь посидеть в тишине, я правильно понимаю? — спросила я, собираясь уже встать.
— Если бы хотел тишины, не предложил бы тебе чай.
Я замерла, удерживая кружку двумя ладонями. Он говорил это ровно — слишком ровно.
— Тогда зачем предложил? — спросила я.
Он повернул голову. Тени на лице сместились, обрисовав линию скул.
— Потому что мы слишком много делаем вид, что не замечаем друг друга.
Слова ударили — бесшумно, но сильно.
Я хотела парировать, но он продолжил:
— Ты всегда приходишь туда, где пытаешься убедить себя, что не хочешь быть. — Какая чушь. — Возможно. — Его губы дрогнули, будто он сдерживал усмешку. — Но ты здесь.
Я отвела взгляд на столешницу, будто дерево могло защитить от слишком точных его слов. Он считывал меня быстрее, чем я успевала выставлять новые стены. И это раздражало сильнее всего.
— Ты сказал, что не хотел тишины, — заметила я. — Тогда чего хотел?
— Иногда проще посидеть в полутемноте, чем среди всей этой… показной общительности. — Он чуть склонил голову, глядя куда-то вбок. — Знаешь, у людей есть странная привычка: притворяться теми, кем их хотят видеть.
— Ты про свою семью, — вырвалось у меня.
Он медленно перевёл взгляд на меня. Словно именно этого и ждал.
— Ты удивительно точно это подметила.
Я дернула плечом. — У всех так. Все пытаются соответствовать чьим-то ожиданиям. Наверное, это привычно для общества.
— Может быть. Особенно когда эти ожидания — диктуют. — Он постучал пальцами по кружке. — И чем громче они звучат, тем меньше воздуха вокруг.
Его голос стал тише. Не мягче — глубже. Так говорят о вещах, которые касаются слишком близко.
— У тебя… громко звучат? — спросила я осторожно. Вопрос звучал глупо, но я очень надеялась, что Коул поймет его правильно.
Он коротко усмехнулся — больше в сторону, чем мне.
— У моей семьи всё всегда звучит громко. Даже молчание.
Мне не пришлось спрашивать, что он имел в виду. Это почувствовалось сразу — как будто тонкая грань между нами дрогнула.
— Они привыкли командовать, — сказала я. — Учитывая их уровень, это… закономерно.
— Логично, да. — Он облокотился на перила. — Но логичность ещё не делает их правыми.
Он усмехнулся — коротко, почти жестко.
— И что они хотят от тебя?
Он посмотрел куда-то в даль, на тёмный лес. Не на меня.
— Чтобы я остался и продолжил всё, что «предназначено». Вписался в привычный им сценарий. Сделал вид, что мне это подходит.
Он говорил не громко, но в каждом слове чувствовалась усталость, сжатая в сталь. Та усталость, которую он даже себе редко признаёт.
— И ты… продолжишь? — спросила я, хотя сама не знала, что именно хотела услышать.
Он замолчал — не потому что искал ответ, а потому что выбирал, говорить ли правду.
А когда заговорил, в голосе не было ни тени сомнения:
— Нет.
Не вызов. Не демонстрация. Просто факт. Сказанный так, что у меня по позвоночнику прошёл холод.
— Я не собираюсь жить по их правилам. Не собираюсь стоять там, где меня ставят. — Он сжал ладонью кружку так, будто удерживал что-то гораздо тяжелее. — У меня есть свои цели. И они… не рядом с ними.
Я подняла взгляд — резко, будто кто-то дёрнул меня за нитку. В его лице не было показушности. Только странная, слишком сильная решимость.
В голове запульсировал один единственный вопрос. Не знаю, как я вообще пришла к нему. Возможно, почувствовала к чему он клонит.
— Для этих… «своих целей» тебе нужно… уехать? — спросила я медленнее, чем хотелось. Слишком осторожно. Как будто боялась подтвердить то, что уже поняла.
Он посмотрел на меня коротко — слишком честно, чтобы я успела отвести глаза.
И просто сказал:
— Да.
Слово ударило, как если бы по рёбрам со всей силы приложились. Я будто на секунду забыла, как дышать.
— Когда? — спросила я так тихо, будто спрашивала не о дате, а о диагнозе.
Коул отвёл взгляд, не отстраняясь, но замыкаясь где-то внутри. Эта тишина между вопросом и ответом была хуже самого ответа.
— Скоро.
Он произнёс это тонко, спокойно, почти буднично. Будто говорил не о том, что исчезнет. Будто это действительно было что-то на уровне погоды — переменная облачность, небольшой ветер, я уезжаю.
Мир в этот момент не рухнул. Он просто… сместился. Словно беседка накренилась, и я вдруг оказалась слишком близко к краю.
Я сидела, не двигаясь, держась за кружку, как за поручень. И лишь одно отчётливо поняла: я не должна была так реагировать. Не имела права. Но удар пришёлся гораздо глубже, чем я ожидала.
— И ты собирался об этом… вообще не говорить?
— У нас ведь нет обязательств, — сказал он мягко, но с какой-то резкой нотой. — Разве я должен отчитываться?
— Нет, — выдохнула я. — Но ты хотя бы мог сказать нормально. А не бросать это между разговором о чае и тишине.
Коул чуть наклонился вперёд, но промолчал.
Голова гудела. В беседке будто стало меньше воздуха.
— Значит… скоро? — повторила я, хотя ответ уже стоял под кожей. Хотелось услышать его ещё раз, чтобы убедиться, что не придумала. Или чтобы мозг успел сформулировать хоть какую-то защиту. Он кивнул.
— Да.
Воздух в беседке стал гуще, будто свет от лампы потускнел.
— И ты потом… вернёшься ведь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но он дрогнул всё равно — едва, почти незаметно, но достаточно, чтобы я сама это услышала.
Он даже не задумался. Даже не попытался смягчить.
— Нет.
Его «нет» разрезало пространство между нами, как ножом по ткани — тихо, но с таким холодом, что я буквально ощутила, как внутри что-то сжалось, а потом провалилось куда-то глубже.
Он смотрел прямо, спокойно, как будто говорил о чем-то элементарном — о факте, который не требует обсуждения.
— Ты расстроилась? — спросил он, чуть прищурившись. Он не давил, не провоцировал — просто… видел.
— Нет.
Глупая, мгновенная, безнадёжная ложь.
— Лжёшь.
Слово прозвучало не обвинением — диагнозом.
— Не твоё дело, — выдохнула я, стараясь удержать лицо ровным. Ладони потели. Сердце билось слишком громко, будто пыталось вырваться наружу.
— Рэн… — он наклонился вперёд, упершись локтями в колени. Голос стал ниже, спокойнее, но от этого — только острее. — Если бы тебе было всё равно, ты бы уже ушла.
Я дернулась, резко встала. Стул подо мной чуть скрипнул, кружка в руке качнулась. Чёрт. Даже этот микрожест выдал больше, чем слова.
— Не приписывай мне то, чего нет, — бросила я, глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом.
— Я ничего не приписываю. — Он поднялся почти одновременно со мной, будто тень, повторяющая движение. — Я наблюдаю.
  
— Прекрати.
— Нет.
Его голос был слишком близко. Я не заметила, как расстояние между нами исчезло. Беседка вдруг стала маленькой, воздух — тяжёлым, почти звенящим. Он стоял передо мной, и каждый сантиметр его тела отбрасывал тепло, которое я чувствовала кожей — как будто он не просто приблизился, а вторгся в моё личное пространство с той самой бесцеремонной прямотой, от которой я сходила с ума… и злилась ещё сильнее.