Секрет Юлиана Отступника

Ели они почти без слов. Ни тот, ни другой не хотел первым упоминать Герт, которая несколько раз заставляла их взять ее сюда. Лэнг дважды отрывал взгляд от тарелки и смотрел вокруг, как будто рассчитывал увидеть, что она возвращается из дамской комнаты.
В конце концов, он отодвинул тарелку с половиной бургера и, вынув из кармана, передал Фрэнсису ту самую копию надписи из Монсегюра.
  
— Вот что там было написано. Посмотрим, как вы все это истолкуете.
Фрэнсис тоже не горел желанием доедать свою порцию. Судя по всему, и он ощущал подле себя присутствие Герт и сейчас испытал облегчение оттого, что не нужно больше изображать безмятежный обед двух старых друзей.
Запустив руку в карман, священник извлек оттуда очки и надел их, аккуратно заправив дужки за уши.
— Сначала расскажите мне хоть что-нибудь об императоре Юлиане. В первую очередь почему он мог приказать сделать эту надпись на скале во Франции.
Лэнг наколол на вилку кусочек картофеля из своей тарелки — скорее, чтобы занять чем-то руки, чем потому, что у него вновь пробудился аппетит.
— Как я вам уже говорил, он, последний из языческих императоров Рима, ненавидел христианскую религию, получившую к тому времени официальное признание, и считал, что она погубит римскую культуру. Перед тем как стать императором, он был правителем именно этой части Галлии.
Фрэнсис кивнул, все так же глядя не на лежавшую перед ним бумагу, а на Лэнга:
— И то, что она находилась в последнем прибежище катаров — всего лишь совпадение?
— Мне так не кажется. — Рейлли потянулся было за следующим кусочком, передумал и просто положил руки на колени. — Вы ведь знаете, что катары были еретиками и что против них был организован один из Крестовых походов, э-э… Четвертый?
Фрэнсис кивнул.
— Тринадцатое столетие, точнее, 1208 год, для вас — чуть ли не вчера, но все же… Катары подвергали сомнению — если не отрицали — рождение и смерть Христа в человеческом воплощении и считали, что он обладал лишь ангельской сущностью. Им было все равно, где поклоняться Богу, так что пещера прекрасно подходила для этой цели. Тем более что они смогли превратить ее в неприступную крепость. Симон де Монфор, отец того самого Симона де Монфора, который прославился в истории Англии  [36], осадил ее по приказу папы Иннокентия III и не мог взять ее почти четыре года.
Лэнг подался вперед. Он полностью сосредоточился на предмете разговора.
— А как же меровингские короли?
— Послушайте, сегодня вас унесло невесть куда от античной истории. Теперь вы перескочили в пятый-седьмой века. Короли той династии, управлявшие юго-западной Францией, утверждали, что являются физическими и духовными наследниками Христа и прямыми потомками его родных, сбежавших из тех мест, именуемых сейчас Палестиной, после того как Его распяли на кресте. Несколько любопытных мелочей: они, в отличие от всех прочих современных им европейских монархов, хорошо относились к евреям и считали свои волосы источником могущества.
— Как Самсон?
— Именно так. Любопытно и то, что Самсон был назореем, как и Христос, и то, что Его называют Иисусом из Назарета, — всего лишь ошибка переводчиков  [37]. Что касается Меровингов, то, по неподтвержденным слухам, их потомки — как по прямым, так и по побочным линиям — до сих пор существуют.
— И эти слухи изрядно тревожат церковь, — вставил Лэнг.
Фрэнсис вскинул брови и широко улыбнулся.
— Самая питательная среда для еретиков вроде вас.
Это было продолжением их давнишней и постоянной шутливой перепалки, но оба чувствовали, что сегодня она была бы не слишком уместна.
— Давайте сойдемся на том, что французская провинция Лангедок породила несоразмерно много еретиков, религиозных войн и легенд, касающихся Христа.
— Не может быть сомнений.
Лэнг вновь уставился на остатки картофеля в своей тарелке.
— Можно? — спросил официант, подошедший, чтобы забрать тарелки.
Лэнг кивнул.
— Да, спасибо.
Юноша, конечно же, заметил, сколько еды осталось на тарелках.
— Я же вам говорил: идите лучше в «Макдоналдс».
— Veritas nihil veretur nisi abscondi  [38], — сказал Фрэнсис.
— Так я не об истине беспокоюсь, а о чаевых, — не задумываясь, ответил официант.
Где еще подобное может случиться? Только у «Мануэля»?
Лэнг проводил официанта глазами.
— Так где мы остановились?
— Где-то посреди бурной истории Лангедока.
— Да, конечно. Я думаю, это место — главная пещера в Монсегюре — было библиотекой или, может быть, хранилищем древнехристианских рукописей, сохраненных каким-то образом катарами. Не исключено даже, что их доставили туда уцелевшие родственники Христа. В любом случае, реликвии были христианскими, что и привлекло к ним особое внимание Юлиана. Христиан он ненавидел, но, кроме того, любил пошутить. И вряд ли мог отказаться от возможности сделать какую-нибудь пакость христианской церкви. А теперь предположим, что катары нашли эту библиотеку, или что там представляло собой это хранилище, и превратили ее в церковь.
— И крепость, — перебил его Фрэнсис. — Ваши предположения не лишены смысла. Когда Монсегюр оказался в осаде, катары, в конце концов, сдались с тем условием, что им позволят задержаться в крепости еще на несколько дней. Возможно, это время им требовалось для того, чтобы спрятать ценности, например библиотеку.
— Этой библиотекой очень хотел завладеть Гитлер, — сообщил Лэнг, жестом попросив принести еще пива. — Знаете, он питал самую настоящую страсть ко всему сверхъестественному и мистическому. Вероятно, Скорцени что-то отыскал там, раз вывозил добро грузовиками.
Тот же официант принес полный кувшин пива и забрал пустой. Фрэнсис наполнил свой стакан и, откинувшись в угол кабинки, положил ноги на скамью.
— Ладно, пока что хватит «почему». Давайте посмотрим на эту самую надпись. Мне представляется, что она должна означать что-то вроде «Император Юлиан обвиняет…».
— Accusatem — существительное, а не глагол, — заметил Лэнг, даже не пытаясь скрыть злорадства от того, что друг допустил ошибку.
— Это я и сам знаю, просто хотелось убедиться, что вы не утратили формы. Проблема в том, что мы, на самом деле, не знаем, глагол это или существительное. Окончания-то нет.
— Для глагольного окончания этот промежуток не подходит.
— Только если текст написан прозой.
— Вы думаете, что это стихи?
— Это может быть какой-то из стихотворных размеров, — улыбнувшись, продолжил Фрэнсис. — Возможно, вы забыли, что у римлян было семь классических метров или стоп для латинского лирического стиха — анапест, краткий-краткий-долгий…
— Не годится.
— …Дактиль, долгий-краткий-краткий. — Фрэнсис не без ехидства взглянул на Лэнга. — Вы, конечно же, хорошо разбираетесь в теоретических основах латинской поэзии.
— Послушайте, разве вы не должны приносить обет смирения или что-то в таком роде?
Фрэнсис наклонился через стол и налил пива в стакан Лэнга.
— Ну, ладно, ладно, очень маловероятно, что это окажутся стихи. — Он поставил кувшин и вновь принялся разглядывать листок. — Совершенно очевидно, что тут глагол jubit — кто-то, в третьем лице, что-то приказал.
Лэнг отхлебнул из стакана.
— Можно спокойно ставить на то, что это сделал император. Они любят приказывать.
— Вопрос, что именно. Приказал выдвинуть обвинение? Он мог сделать это и сам.
— Если допустить… Accusatorii означает обвинительный. Предположим, что он приказал подготовить обвинительный акт… что тогда должно быть написано?
  
Фрэнсис поправил очки, как будто это могло помочь ему лучше понимать язык.
— Глаголов всего два. Второй — sepelit — хоронит или погребает.
Лэнг уставился на сделанную собственной рукой копию надписи, позабыв о пиве.
— Приказывает, обвинительный акт, погребает? Не имеет смысла, даже по грамматической конструкции. Давайте, попробуем что попроще. Rexis iudeaium, несомненно, означает, «царь иудейский».