Когда солнце погасло
— Пятый дедушка, в городе воры. Выпейте нашего чаю, и сон как рукой снимет, воры придут, а вы не спите. — Ворота открылись, пятый дедушка недоверчиво вперился глазами в чашку. Словно ему предлагают отравленное снадобье. — Не верите — сами попробуйте, сон как рукой снимет. Правда, как рукой снимет.
Пятый дедушка смотрел настороженно. Смотрел настороженно, но все-таки вынес из дома свою чашку, и я перелил туда наш красный и черный чай. Земля под фонарями грязно желтела. А между фонарями была цвета помоев в сточной канаве. Какой-то человек быстро прошел мне навстречу. Другой обогнал и пробежал мимо. Люди так спешили, что даже не подбирали, если из рук у них что-нибудь падало. Например, пластиковые шлепанцы. Красная юбка из гладкого шелка. Чашка за чашкой я разносил мамин чай, и если она велела идти к Чжанам, шел к Чжанам. Если велела идти к Ли, шел к Ли. Звал хозяев, протягивал чашку в открытые ворота. Говорил слова. Обратной дорогой смотрел под ноги и подбирал, если у кого что упало.
Когда я относил чай в шестой дом, на перекрестке мне встретилась семья из трех человек. Мужчина лет сорока. Без майки, в одних трусах. На плече коромысло с бамбуковыми корзинами. В одной корзине голова от швейной машинки. В другой подставка. И аккуратные рулоны с тканью. И новенький костюм. Они обокрали швейное ателье. Так и есть, обокрали швейное ателье. Его жена прижимала к груди целую охапку лоскутов. Один лоскут упал на землю, и я понял, какое ателье они обокрали. Увидев меня, все трое попятились к обочине. Словно увидели, как возвращается домой хозяин ателье. Как выходит на улицу жена хозяина. Я смотрел на них, не двигаясь с места. Мутный свет фонарей заливал лица желтизной. И поверх желтизны висел пот.
— Выпейте чаю. — Я подошел ближе. — Выпейте, не будет в сон клонить, не заснобродите — Мальчик парой лет младше меня спрятался за мать, взял ее за руку. Его желтушечное лицо сделалось белым Как стены в больнице. Мужчина выступил вперед и загородил собой жену с сыном.
— Вали отсюда. Сам ты снобродишь. Сделаешь еще шаг — тебя тоже прикончу. — Он перебросил коромысло с одного плеча на другое. Чтобы корзина с головой от швейной машинки оказалась впереди. Я остановился. Оторопел. И попытался объяснить.
— Это чай. Специальный чай, чтобы прогнать сон. — Протянул им чашку. И подшагнул еще немного вперед. — Крепкий чай. Если кого клонит в сон, чай поможет взбодриться. Если кто заснобродил, чай его разбудит. — Снова протянул им чашку. И когда чашка оказалась совсем близко, он вдруг швырнул коромысло на землю. Вытащил из корзины с головой от швейной машинки нож. Тесак. Тыльная сторона лезвия чернела ржавчиной. Острие поблескивало.
— Жить надоело. Еще шаг — и я тебя прирежу.
Я застыл на месте. И руку с чашкой отдернул.
— Вали отсюда. Малец еще, не то бы я тебя прирезал.
— Это правда чай. Выпьете и в себя придете. Спать расхочется.
Пока я пятился, чай выплеснулся и облил мне руку. Не горячий и не холодный. Теплый, липкий. Я смотрел на человека со швейной машинкой. На его семью. Допятившись до середины дороги, я уже не знал, бросить мне чашку и бежать домой или нести ее дальше, в шестой дом. В шестом доме жила семья Гао. На покойнике из семьи Гао мой отец тайком заработал четыреста юаней. А мой дядя сжег покойника из семьи Гао и вытопил из него весь жир до последней капли. А пепел с костями выгреб из печи, ссыпал в урну и отдал родственникам. Семья Гао ничего о том не знала. Как днем не знаешь, какой сон тебе снился ночью. Как спящий не знает, что с ним было до сна. И я недвижимо застыл посреди дороги. И увидел, как издалека к нам приближается силуэт. И они увидели. Спрятали нож. Закинули коромысло на плечо.
— Скажешь кому с утра, что нас видел, — я всю твою семью в крематорий отправлю.
Уходя, он не забыл пригрозить мне, не забыл припугнуть. Не забыл напоследок окинуть меня свирепым взглядом. Словно ненавидит меня. И боится. От страха его взгляд полоснул меня по лицу, будто лезвие. Все трое зашагали в другую сторону, и шаги вдруг зазвучали так быстро, словно они пустились бежать. И даже тогда я не подумал, что надо посмотреть, каков этот человек из себя. Каковы из себя его жена с сыном. Местные они или не местные. Так перепугался, что забыл. В голове все побелело и перепуталось, как на опустевшем горном склоне посреди зимы. Как в книге Янь Лянькэ, похожей на заброшенное кладбище. Словно все случилось во сне, словно я сноброжу. А вдруг я и правда заснобродил. Если правда, до чего это странно и занятно. До чего чудно. Мне тоже захотелось оказаться снобродом. Я попробовал отхлебнуть из чашки. Крепко ущипнул себя за правую ногу. Ноге сделалось больно. Во рту сделалось мокро и приятно. Я понял, что не сноброжу, и немного расстроился. Фонари горели вполнакала Из пятна фонарного света я снова отступил в темноту и увидел, как семейство с коромыслом уходит дальше и дальше.
Зато одинокий силуэт становился ближе и ближе.
Еще ближе. И шаги его звучали знакомо, как слова, вычитанные из книги.
Как названия книг Янь Лянькэ, как имена книжных героев.
Это был мой отец.
Да, мой отец. Он возвращался от протоки на окраине города.
И чем ближе он подходил, тем меньше напоминал отца. Он так скрючился, что смахивал на бредущую по дороге мышь. А тяжелым дыханием походил на одолевшего дальний путь слона. Или на человека, который только что закончил тяжелую работу и еще не успел отдохнуть. Вся одежда на нем промокла. Майка слева на груди порвалась, из дыры свисал лоскут. На штанине тоже зияла прореха, и в свете фонаря я видел алую кровь на белой ноге. Маленькое круглое лицо сделалось белым и желтым. Бледным и желтым.
Его избили. Вроде избили. Вроде хорошо избили. Левый уголок рта опух и посинел, словно кровь оттуда сейчас хлынет наружу. Не может хлынуть наружу, вот и копится там, не находя выхода.
На окраине города мой отец совершил подвиг, достойный святого. Подобно Крестителю, он омывал лица снобродов водой из Западной протоки. Выкрикивал, вымывал из них сон. Бамбуковым шестом вытащил из протоки несколько стариков, которые по снободству своему решили топиться, а как прыгнули в воду и проснулись, топиться раздумали. Люди говорили, когда отец спас от снобродства и смерти всех молодых и старых снобродов у Западной протоки, он понес в деревню труп старухи из семьи Ян, которую спасти не сумел. Понес к восточным кварталам. Но по пути из восточных кварталов в середину города сделался таким, как я его увидел. Похожим на мышь. На ягненка. На цыпленка, напуганного собачьими или кошачьими зубами. На собаку, побитую случайным прохожим. Сделался больным. Искалеченным. Жалким и сонным. И уставшим до изнеможения. Словно он несколько десятилетий подряд без сна и отдыха возделывал землю. Несколько десятилетий подряд держал путь. Словно стоит только ему остановиться, и он уснет. Уснет и повалится наземь. Чтобы не повалиться наземь и не уснуть, он встал передо мной, похожий на вырытый из земли гнилой деревянный столбик, который много лет спал в земле, но теперь его вырыли, и он встал передо мной.
— Отец. Отец.
Я позвал его раз и другой. Позвал раз и другой, но отец не отозвался. Не отозвался, но стоял передо мной, похожий на гнилой деревянный столбик, который много лет лежал зарытый в земле. Стоял посреди улицы, словно посреди безлюдного и бескрайнего поля. Смотрел вроде на меня, а вроде и в сторону.
— Вот и поделом, кто просил брать грех на душу. Поделом, кто просил брать грех на душу.
Он вроде и мне говорил. А вроде и пустоте у меня за спиной. Бормотал себе под нос. Бурчал про себя. Пока говорил, на лице висела бледная желтоватая улыбка. Вымученная улыбка, неизвестно что означавшая. Улыбаясь, он скользнул глазами по Южной улице у меня за спиной.
— Няньнянь, ты ведь мой сын. А коли так, пойдем вместе отбивать людям земные поклоны. Пусть нас поколотят. Пусть обругают. Кто виноват, что семья Ли в долгу перед людьми. Кто виноват, что твой скотский дядя в долгу перед людьми.