Мой бывший бывший (СИ)
Я ведь не поспешила, теряя тапки, рассказывать родительскому комитету про Ветрова, про то, что он-таки претендует на то, чтоб я подтвердила его отцовство над моей дочерью, про встречи и про вот это все. Я и сейчас не знаю, как это объяснять адекватно. Но объяснить нужно, по одной простой причине.
Если промолчу сейчас — меня с дочерью могут просто выставить с праздника, как нарушителей спокойствия. И это праздник, на который Маруська была приглашена, не навязалась, у неё здесь подружка, и не дай бог, еще Свете начнут запрещать с ней дружить. Мы же не виноваты вообще ни в чем! Неужели Маруське нужно было реветь в уголочке, непонятой и обиженной? Да вот еще!
Только по этой причине я не хочу оставлять поле боя Регине Маскарадовой. Нужно срезать ее сейчас, чтобы захлопнула ротик.
Правда при этом свой имидж «сильной и независимой» я тоже пролюблю, но что уж тут сделаешь… Платьишко это Маруське и вправду не я купила.
Впрочем, открыть рот и выдать ехидную тираду, насчет того, кому нужно идти к психологу, я не успеваю.
— Папочка, — за моей спиной вскрикивает Маруська, перекрывая музыку, перекрикивая аниматоров. Настолько искреннее ликование просто не может не привлечь внимание.
Папочка?!
Я бы с удовольствием полюбовалась детальнее, как перекашивает Регину, наискось, от уха до уха — вот-вот макияж посыплется, но все-таки моя дочь меня занимает сильнее. Я разворачиваюсь к ней. И вправду, папочка…
А его-то каким ветром сюда занесло?
Мои глаза цепляются за сумочку из серебряных пайеток, висящую на плечике у моей лисы. Там точно лежит телефон… И из туалета она выскочила подозрительно вовремя…
А еще она утром чудила немного… В ванной торчала минут на десять больше обычного… Я списала на волнение, но… Ой, ли?!
Ну, Ветров…
Нет, я не буду орать. Надо было догадаться, что он додумается дать Маруське свой номер телефона. Предугадать этот маневр и разрешить его самостоятельно. Что уж тут сделаешь, что сама не догадалась? Разрешу постфактум. Нет ничего криминального в том, что у них будет линия связи. Кажется, даже польза есть — вот сейчас, по крайней мере…
Маруська уже вистит «у папочки» на шее, а он, не особенно обращая внимание на её еще влажное платье, подхватывает мою плюшку на руки. Нашу с ним плюшку… К «нашей» мне нужно уже начать привыкать.
— Это твой бывший муж? — тихо спрашивает у меня Наташа вполголоса. — Отец Маши?
Все-таки умение Ветрова произвести впечатление бывает полезно… Будь он каким-нибудь пьяненьким придурком в тельняшке — такого уважения в голосе Наташи было бы меньше. Правда, что тут уважать? Муж-то бывший…
— Иногда они возвращаются, — невесело откликаюсь я, наблюдая, как Ветров и шагает к нам, не отпуская Маруську с рук.
Хотя… Почему невесело?
Судя по тону Наташи, вопрос того, кого именно принимать за виноватого, все-таки решен и в нашу пользу.
У Ветрова такие глаза, что на месте мамы Маскарадовой я бы уже бежала куда-нибудь к границе Китая. Ну а что, зря он приехал? Хочет поиграть в папочку и защитить дочь? Так мне совершенно не лень ткнуть в кого надо пальчиком и сказать "Фас".
А уж ради того, чтобы Регину еще раз перекосило вот так, по диагонали — я готова Ветрову даже улыбнуться. Возможно, даже приветливо…
Увы, заветное «Фас» мне сказать не удается. Все говорит Ветрову Маруська — докладывает «на ушко», причем явно — очень подробно, и ужасно экспрессивно. Короче говоря, когда Яр подходит к нам, он без лишних вопросов сухо кивает мне, а двух остальных дев за столиком обводит холодным взглядом.
— И кто тут Маскарадовы?
— Я! — Регина вскидывается, будто готова уже грудью и амбразуру закрыть, и чего только ни сделать, а потом вцепляется в плечи Оли. — Точнее мы. Регина Александровна.
Ой, боже. Ой, нету папы Маскарадова здесь, какая ж жалость. Ему, наверное, стоило бы услышать это томное «Регина Александровна».
— Пойдемте поболтаем, — Яр игнорирует и намек на то, чтобы ему представиться, и просто деловито кивает в сторону стеклянных дверей кафе, — и возьмите своего ребенка с собой. Не дай ей бог еще раз довести до слез мою дочь…
Эй-эй, ну так не честно.
Мало того, что меня не берут с собой, мне еще и головой отрицательно покачивают, прямо намекая, что ходить на казнь Регины мне официально запрещается.
— Папа… — Маруська ловит Ветрова за рукав, будто не хочет отпускать.
— Развлекайся, солнышко, — Ветров мягко ей улыбается, а потом острым взглядом задевает и Наташу Полищук, — к нам ведь нет никаких претензий?
Магия Ветрова в том, что Наташа Полищук, та самая, что пять минут назад стояла в раздумьях, чью же сторону ей принимать нервно кивает. Впрочем, поздно. Приговор ей выписан. С её дочкой я запрещать Маруське дружить не буду, но с самой Наташей у нас не срастется. При том, что даже я за ручку притащила к ней ту официантку — Наташа слишком откровенно склонялась не на нашу сторону.
Вот что значит быть белой вороной в этой чертовой гимназии… Вот ведь… Понесло же меня именно туда!
Ветров уводит Регину и Олю, оставляя мне единственную возможность хоть как-то насладиться победой над Маскарадовыми — попялиться сквозь стеклянную дверь.
Жаль.
Это ведь не боксерский спарринг, зрелищность боя никакая, оружие Ветрова — слова. И я их не слышу. Только вижу, как крепче впивается в плечи дочери Регина, как она все сильнее краснеет, один раз — даже отступает на шажочек назад, будто боится находиться к Ветрову уж очень близко.
Ладно, скажем честно — это все равно кайф. Мне даже жаль, что праздник детский, потому что от мартини под эту медленную, исключительно вербальную казнь, происходящую “за стеклом”, я бы сейчас не отказалась.
28. Война — болезнь, и оба мы — больные
Семь минут спустя и Регина, и Оля торопливо упаковываются в машину и «покидают поле боя». Дивно. Вот сейчас можно и покурить, ощущения даже очень катарсические.
Маруська веселой козой прискакивает ко мне и сообщает, что она устала и «может, мы уже домой поедем?».
На всякий случай я вглядываюсь в улыбку дочери, пытаясь найти там фальшь и подавленную обиду. Нету. Видимо, «явление папы» сработало как мощный антидепрессант, да и победа над злополучной Олей все-таки состоялась, это и моя Плюшка понимает. Есть повод ходить по школе задрав нос ближайшую неделю.
Ну, а что, в принципе, почему бы и не уехать. Мы-то никуда не бежим. Мы просто устали от слишком большого количества впечатлений.
— Пока поиграй, Плюшка, я на улице подожду и напишу дяде, который нас подвезет, — киваю я, доставая из кармана телефон. Ник обещался быть недалеко, надеюсь, сильно не задержится…
Как-то неуютно мне выходить на улицу, туда, где невозмутимо курит Ветров, кажется — ожидавший именно моего явления. Я даже телефон прячу, будто он сможет догадаться, что я сейчас вызывала Ника.
Боженька, а можно, чтобы Ветров не сверкал на меня вот так триумфально глазищами своими? Я точно не с ним поболтать вышла. Я просто покурить хочу! Так сильно хочу, что готова даже делать это в присутствии Ветрова.
В первую же минуту этого матча я пропускаю очко. А все чертова зажигалка! Опять, черт возьми, она, будто прилипла к пальцам. Я же специально утром купила одноразовую, и выложила эту из сумочки, на полочку в прихожей. Чтобы не дай бог — еще раз не спалиться, ну, и чтобы пальцы уже отвыкали. Отвыкли, как же. Похоже — так и сгребла её на автопилоте, проходя мимо полки. Будто я и эта чертова ветровская зажигалка срослись в неразрывный симбиоз, и без неё я и пары шагов не пройду.
Зажигалку замечает и Ветров, и я с максимально возможным равнодушием покачиваю ладонью. Надо? Пусть забирает и может не возвращать. Яр же криво ухмыляется и чуть покачивает головой. И… вот что мне теперь делать? Не силком же в руки впихивать, матерясь и требуя немедленно забрать у меня его, ветровское, имущество. По почте послать? Так ведь я и адреса его не знаю, увы.