Последний Герой. Том 10 (СИ)

— С моей стороны никакого конфликта нет, — произнёс он.
— А с её?
— Ну, знаете ли, у неё-то вообще есть любовник. И она не скрывает своих отношений с ним.
— Стоп-стоп. Вы сначала с ней разбежались, помидоры завяли, так сказать, а потом появился любовник? Или вначале появился этот любовничек-росток, а потом начали вянуть ваши помидорки?
— Ну, странная у вас аллегория, — хмыкнул поэт, — но скорее — второе.
  
— Ага, то есть жена вам изменила, и потому вы расходитесь?
— Как не прискорбно это признать — да.
— Почему прискорбно? Это жизнь. Бывает.
— На кого она меня променяла! — вспыхнул поэт. — Он даже не знает, кто такая Ахматова!
— Ну, признаться, я лично тоже с ней не знаком, — сказал я, — но это к делу не относится. Подробней, подробней, товарищ Сагада. Подробности мне выдавайте.
— А что тут говорить? — махнул рукой он. — Они живут в моей квартире. Хотят её забрать. Мы судимся сейчас, делим имущество. Я вынужден ютиться на даче, которую вы видели. А квартира — в центре города, сталинская застройка, высокие потолки, лоджия. Но я не отдам. Я не сдамся. Я буду судиться до последнего.
— Ага, квартирный вопрос, значит, у нас тут нарисовался, — протянул я. — А вот это уже интересней. Адрес вашей супруги скажите-ка? И как зовут её любовника?
Он не стал спорить и всё это назвал.
* * *
Дозвониться до супруги Сагады, Елены Александровны, я почему-то не смог — она упорно не брала трубку. Решил поехать сам, по тому самому адресу, который дал мне её бывший муженёк, рогатый поэт.
Дом находился в центре города. В этот дневной час двор пустовал. Я позвонил в домофон — тишина, никто не ответил.
— А вы к кому? — скрипнул голос за спиной.
Я обернулся — подошла любопытная бабулька.
— В тринадцатую квартиру, — сказал я.
— В тринадцатую? — переспросила она. — А зачем?
— Полиция, — ответил я.
— О, полиция! — обрадовалась старушка, закивала, пожёвывая губы, которые периодически полностью прятались в рот. — Давно пора! Я вот звонила вчера, весь вечер участковому звонила, вызывала. Так ведь никто и не приехал! Сказали: «Некогда, бабушка, вызовов много». А у нас тут скандалят люди.
— Кто скандалит? — спросил я.
— Ну как кто?.. — старушка сделала круглые глаза. — Вот, в 13-й квартире, — зашептала бабулька, наклоняясь ко мне. — Вот это Ленка, значит, и мужской голос какой-то. Ох, дрались! Тарелки бились, что-то бухало, падало… А потом как хрясь — и катится, катится… медленно так катится. Вы уж разберитесь, товарищ мильцанер. Может, там что-то такое происходит.
— Разберёмся, — сказал я. — Вы только дверь мне откройте.
— А, да конечно! Только я не с этого подъезда, я с соседнего. Но за стенкой всё слышала. Сейчас я Петровне наберу.
Она деловито нажала три кнопки на домофоне. Гудок, треск, потом из динамика послышался старческий голос:
— У аппарата!
— Петровна, это я! Я милицию привела!
— Зачем мне милиция?
— Тьфу ты, ну ты! Да не тебе милиция, в тринадцатую квартиру!
— Ну так и идите в тринадцатую.
— Так ты нам дверь открой, глухая тетеря!
— А… ну сейчас.
Раздался щелчок, писк и щёлканье домофона — дверь разблокировалась.
— Спасибо за бдительность и содействие, — сказал я.
— А я тут подожду вас, — кивнула бабушка и села на заснеженную лавочку. — Спрошу потом, что там произошло.
— Так холодно же. Хоть в подъезд бы зашли.
— Нет, в подъезд не пойду. Там Петровна — как языками зацепишься, так только к вечеру расцепишься. А дела так и стоят. Я тут подожду.
— Ну ладно, — кивнул я и пошёл.
Взобрался по лестнице, поднялся на нужный этаж. Тринадцатая квартира. Как ни странно, рядом с дверью звонка не было. Я постучал, и дверь вдруг приоткрылась. Странно.
Раз так, я сперва прислушался. В квартире слышалось лёгкое шебуршание, но никто не торопился выйти.
— День добрый! — громко сказал я в щель. — Полиция!
Никакой реакции.
— Эй, хозяйка! — повысил я голос.
Послышалось движение, будто кто-то скользнул по полу.
— Да что там происходит… — пробормотал я, распахнул дверь и шагнул внутрь.
В ту же секунду замер.
В дверном проёме через коридор виднелась нога. Голая лодыжка на полу, изящная женская икра, на ступне надет короткий носок.
Я выхватил пистолет и метнулся вперёд.
В зале, на полу, лежала женщина средних лет. Глаза широко распахнуты. Кожа уже покрывалась розоватым налётом трупных пятен — начальная стадия.
Если бы не этот розоватый оттенок кожи и не открытые глаза, я бы решил, что она просто спит прямо на полу, в халате. Нет, она была мертва. Но кто-то ведь шевелился.
Я прошёл в другую комнату — и тут с кухни громыхнуло.
Быстрее! Вперёд!
Я рванул туда, заскочил внутрь. Окно распахнуто настежь, штору колыхало холодным воздухом. Цветок, стоявший на подоконнике, сметён на пол, горшок разбит, земля рассыпана по линолеуму.
Я выглянул в окно — второй этаж. Внизу, под самым подоконником, на притоптанном снегу виднелись следы. И убегающая фигура быстро удалялась в сторону гаражей.
На этой стороне окна выходили не на оживлённую улицу, а в глухие дворы — дальше массив гаражей, пустырь, переулки.
— Стоять! — рявкнул я, вскинул пистолет… и тут же опустил. Чёрт, если даже попаду — кто он такой? Какое имеет отношение к трупу?
Я сунул оружие в кобуру. Первая мысль — бежать через подъезд, выскочить наружу. Но это потеря времени. Он уйдёт.
Полсекунды на размышление, и решение принято.
Прыгаю в окно.
Этаж хоть и второй, но сталинские потолки — высокие. До земли прилично. Но я всё равно прыгнул.
Приземлился на обе ноги, сделал перекат по снегу, гася инерцию. Вскочил, отряхнулся на ходу и рванул следом.
Фигура мелькнула за гаражами.
Я чуть запоздал — потерял драгоценные секунды. Отстал шагов на пятьдесят. Да ещё и снег пока скользкий, я пару раз пробуксовал, матюкнулся.
«Эх, — пронеслось в голове, — строгие ботинки — совсем не для бега… Были бы кроссовки — другое дело».
Но бежать пришлось в том, что было. Я ускорился, пересёк двор, проскочил проулок, ворвался в гаражный массив. Один ряд, второй. Где же он?..
Огляделся. Тишина. Пусто.
— Чёрт… — выдохнул я. — Убежал.
Но нет, не мог он так быстро исчезнуть.
Я опустил взгляд в землю, и заметил следы, свежие, чёткие, уходят в сторону. Пустился по ним. Тропка вела между рядами, потом нырнула в узкую щель между гаражами — туда, где один к другому не примыкал плотно, оставляя пространство, забитое битым стеклом, бутылками, мусором и обрезанными ветками от гаражной поросли.
Я вытащил пистолет, снял с предохранителя. Дёрнул затвор, тот лязгнул, загоняя патрон в ствол.
— А ну, выходи! — крикнул я в черноту щели. — Или стреляю!
— Не стреляйте! — раздался голос. — Пожалуйста, не стреляйте! Я сдаюсь!
— Вышел сюда! — рявкнул я. — С поднятыми руками! Дёрнешься — стреляю!
* * *
Я ходил по кабинету, мерил шагами от окна до двери. Шульгин сидел на диванчике, молчал. Перед моим столом, на стуле, сгорбившись, с закованными в наручники руками, сидел задержанный.
— Итак, Речкин Тимофей Олегович, — проговорил я. — Зачем побежал?
— Ну вот, — вздохнул Речкин, — вы уже думаете, что это я её убил, да? Я Лену убил? Нет… я, между прочим, любил её.
— Так любил, что, когда я сказал, что из полиции, ты сиганул в окно. Разбил цветок, прыгнул со второго этажа.
— Я боялся! — выкрикнул он. — Испугался! Это страшный человек!
— Кто страшный человек? — уточнил я. — Я?
— Нет, её бывший муж! Ну, как бывший — они ещё не в разводе. Он мог это подстроить специально. Он тогда, когда мы с Леной открылись ему, сказал, что жизни нам не даст, что мы сгинем. Что он всё для этого сделает.
  
— Корней Поликарпович так сказал? — переспросил я. — Этот поэт современности, литератор, хозяин рифм? Так сказал?