Окутанные метелью (ЛП)

Я вздыхаю, смирившись с тем фактом, что, очевидно, вообразила его чувства ко мне. Мой гнев угасает, и внезапно накатывает чувство усталости. Я очень сильно устала.
— Послушай, Портер… мы оказались вдали от дома на праздники. Ты просто… снял напряжение. Я не думала, что ты способен на такое. Но, как говорится, век живи — век учись.
Но он неожиданно хватает мои запястья, мягко, но уверенно, заводит руки назад и прижимает меня к себе, накрывая мои губы поцелуем — ярким, требовательным, как будто он пытается донести то, что словами ему не удаётся.
  
Моё тело откликается раньше, чем я успеваю подумать. Дыхание сбивается, сопротивление тает, словно снег под огнём. Он чувствует это — его хватка ослабевает, а затем он подхватывает меня, и я инстинктивно обвиваю его бёдра ногами, стараясь удержаться.
Он прижимает меня к стене, лбом к моему, и мы оба дышим неровно.
— Ты ошибаешься, милая, — его губы скользят к моей челюсти, затем к тому месту под ухом, где каждая нота его голоса разливается теплом. — Ты единственная женщина, с кем я сейчас. Единственная, с кем хочу быть. Единственная — с первой же минуты знакомства.
Я толкаю его в плечи, он отстраняется, смотрит недоверчиво.
— Ты снова говоришь нужные слова в момент, когда… когда всё во мне путается, — бормочу я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Ты даже не оттолкнул её. Тебе было всё равно, что я это вижу.
Он снова прижимает меня к стене — крепко, но бережно — удерживая мой взгляд.
— Эта женщина — моя соседка по комнате. Лучший друг детства. Она переживает за меня всегда, особенно в такую погоду, когда я летаю. Она эмоциональная.
— Вы когда-то…
— Нет. Лора — мой друг. Близкий. Она единственная, кого я когда-либо видел без стеснений, но это ничего не значит.
— Но…
— Харлоу, ради бога. Она лесбиянка. Ей нравятся женщины. Очень. Она мне как семья. И, кроме тебя и моих родителей, ближе у меня никого нет.
Я смотрю на него — и вижу только искренность. Такой не притворяются, особенно держа на руках женщину, которую пытаются удержать.
Минуточку… я ему дорога?
— Я тебе… небезразлична?
Его взгляд смягчается до боли. Боже он ко мне неравнодушен. Чёрт, я облажалась. По-крупному.
— Каждую минуту, что мы провели вместе. Я давно хотел сказать тебе это… прикоснуться, быть рядом. Но держал дистанцию из уважения к твоему отцу. А в самолёте, когда увидел, как тот тип к тебе пристаёт… мне хотелось просто укрыть тебя от всего. Навсегда. И потом ты дала мне шанс. Мне. И я не мог его упустить. Потому что если три дня с тобой — всё, что мне дано, я сохраню их в сердце навсегда.
— Ты мне тоже… небезразличен, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю хоть как-то это облечь в слова.
— Чёрт, как же я этому рад.
Он прижимается ко мне ближе, и я тихо выдыхаю, чувствуя, как всё напряжение растворяется.
— Значит, у нас всё хорошо? — спрашивает он, пятясь назад и унося меня к дивану. Я зарываюсь пальцами в его волосы и смотрю на мужчину, которого чуть не потеряла из-за недоразумения.
— Так… так хорошо, — шепчу я, когда он наклоняется и касается моих губ.
И пока рождественские огоньки мигают по комнате тёплым золотым и зелёным, Портер снова и снова доказывает, насколько мы действительно хороши друг для друга.
~ Конец ~
  
Эпилог
 
~ Портер ~
 
Приземлившись на тридцать минут раньше запланированного, я провожу последние проверки и убеждаюсь, что самолёт полностью в порядке, прежде чем направиться внутрь аэропорта, через зону регистрации, к офису Харлоу.
Мысль о том, что она, возможно, ещё не ждёт меня — если только не заметила посадку, — вызывает во мне приятное волнение.
Понимаете, мою дорогую Харлоу удивить почти невозможно. Она слишком внимательна, слишком сосредоточена на работе, чтобы упустить хоть что-то. Её отец говорит, что она была такой всегда, но для меня это лишь одна из её чар.
Но в этот раз, думаю, у меня есть шанс её поразить.
Так я думал… пока не завернул за угол и не вошёл в её кабинет.
Она наклонилась, поднимая с пола стопку папок. Тёмно-серая юбка чуть задралась, открыв тонкий намёк на кружево и линию подвязки на ноге.
Образ, в буквальном смысле, лишил меня дыхания, и во мне вспыхнуло мгновенное, горячее желание — то самое, которое она вызывает одним только своим существованием.
— Если бы я знал, что сегодня «День демонстрации и рассказа на работе», пришёл бы раньше, — замечаю я, делая шаг к ней и закрывая за собой дверь, мысленно благодаря судьбу и за замок, и за жалюзи.
Она хихикает и выпрямляется.
— Остановись. Не двигайся, Харлоу Дэниелс. Твой муж настаивает, чтобы ты осталась именно так… и дождалась того, что он посчитает заслуженным напоминанием за то, что кое-что утаила.
— Что именно я утаила? И что ты собираешься делать? — спрашивает она, пока мой взгляд вновь и вновь возвращается к её ногам и округлой, соблазнительной линии бёдер.
Я не отвечаю.
Пусть гадает, где я стою, что делаю и что будет дальше.
Я оказываюсь позади неё почти вплотную — между нами остаётся лишь тонкая грань воздуха, наполненного электричеством ожидания. Её близость зовёт, манит, будит во мне ту глубинную тягу, которой невозможно сопротивляться.
Медленно кладу ладони на её бёдра и опускаюсь на одно колено, позволяя пальцам скользить по изгибу её тела, вдоль шёлковистых чулок, по линии подвязок — как будто трогаю музыку, написанную специально для моих рук.
— Нам пора к Грейсону, — выдыхает она чуть дрожащим голосом, и эта нотка неуправляемости сводит меня с ума.
Это её качество — способность терять контроль рядом со мной — я люблю отчаянно.
Даже наша свадьба была доказательством этого.
В сумерках мы сбежали в Кабо: босиком, в белой рубашке с расстёгнутым воротом и тёмных шортах-карго я взял в жёны женщину, которая стала моим сердцем.
На ней было белое платье в греческом стиле — так мне потом сказали, — лёгкая ткань колыхалась на морском ветре.
И первая брачная ночь… была не просто страстью, а чем-то за гранью земного, чем-то, что навсегда вписалось в мою память. Эта женщина — моё навсегда.
— Грейсон поймёт… — склоняюсь и прикасаюсь губами к ремешку подвязки, позволяя поцелую подняться по её ноге, как медленно распускающийся огонь, прежде чем опуститься ниже, по плавной линии её тела.
— Портер, нам нужно… — Её голос тает, когда мои пальцы скользят по атласной ткани между её бёдрами — не исследуя, а лишь угадывая, дразня, позволяя ей почувствовать моё намерение.
Я встаю. Она оборачивается, и её губы трогает дерзкая, интимная улыбка.
— У меня есть кое-что для тебя. На Рождество, — говорит она, проводя ладонями по моей рубашке и обводя руками мою шею.
— Я уже слышал это раньше. И прекрасно помню, что ты тогда была… очень убедительной. Но никогда — здесь. — Я усмехаюсь, когда её глаза расширяются.
— Здесь?
— Чёрт возьми, да. Прямо как в твоей фантазии. Помнишь? — Я целую её в изгиб шеи, затем медленно поднимаюсь к уху. — Той самой, где я наклоняю тебя над твоим столом.
Я нежно прикусываю её мочку, провожу губами по линии челюсти, чувствуя, как её тело отзывается, а затем завладеваю её ртом в поцелуе, который храню в себе с первой нашей встречи — глубокий, всепоглощающий.
Она отстраняется и улыбается:
— Тогда, наверное… счастливого Рождества.
И я воплощаю её фантазию в реальность: наклоняю её над столом, позволяя нашим чувствам переплестись, пока волна за волной не накрывает её, а затем — нас обоих. Ничего грубого, только чистая, сильная близость двух людей, которые знают друг друга до самого сердца.
  
Когда мы, едва дыша, прижимаемся друг к другу, она шепчет:
— Лучшее Рождество в моей жизни.
Аминь.