Нолин. Фарилэйн

Звонил полночный колокол.
Арвис Дайер лучше многих знала этот звук. Почти все жители города – те, кому пришлось в этот мрачный час еще бодрствовать, – слышали его сквозь стены домов далеко не так отчетливо, как она. Забившись под крыльцо мясной лавки Чака, Арвис слышала этот звон так ясно, как будто ночной любовник шептал ей в ухо. Чарльз Дженкинс, убийца всего, что годилось на мясо, жил над своим мелким кровавым хозяйством на северо-восточной стороне Рыночной площади. Арвис жила под ним, хотя, если бы ее спросили, она бы не назвала это жизнью.
  
Жизнь предполагала некую степень равновесия между счастьем и горем, успехом и неудачей, теплом и холодом, друзьями и врагами, нуждой и благополучием. Большинство наблюдателей описали бы ее жизнь как прозябание. Арвис же посчитала бы подобную оценку на удивление оптимистичной; впрочем, наблюдатели могли оценивать ее положение только со стороны. Они мельком видели женщину, уже не юную, но еще не старую, проживавшую под расшатанным деревянным крыльцом. Спутанные волосы и ворох грязной одежды, подобранной на мусорных кучах, делали ее похожей то ли на тролля, то ли на ведьму. Те, кто бросал ей в лицо такие обвинения, как будто не замечали, что она не берет платы за проход по крыльцу, а если бы она умела колдовать, то уж точно не жила бы здесь. Однако истинная глубина ее страдания была невидима глазу. Арвис мучилась не из-за того, что у нее нет дома, постели, приличной одежды, денег или еды, а потому, что она почти лишилась рассудка – вернее, его осталось очень мало. Арвис еще кое-как соображала, но подозревала, что даже этот скудный запас разума подходит к концу.
«Все из-за хлеба».
Сидя под крыльцом, обняв колени, она задумалась. Справа стояла разбитая керамическая урна. Верх как будто отсекли под углом, но нижняя часть уцелела, так что можно было разглядеть нарисованный вокруг основания хоровод оленей. В этом сосуде хранилось самое ценное имущество Арвис: деревянные бусины на шнурке, который столько раз рвался, что бусы стали слишком короткими, чтобы их носить; покореженная жестяная кружка без ручки; жесткий чехол в кровавых пятнах из лавки мясника, который она использовала как одеяло; потрепанная сумка с порванным наплечным ремнем; жук-долгоносик по имени Брэй.
Пекарня напротив была закрыта, как и любое приличное заведение и жилые дома в это время. Только пьяницы, воры, тролли и ведьмы дышали ночным воздухом и слушали ничем не приглушенный звон полночного колокола.
«Они задолжали мне хлеб».
Она была уверена в этом, но понятия не имела, откуда взялась эта уверенность, а от Брэя нечего было ждать помощи. Жучок вообще почти не двигался.
– Хлеб. Хлеб. Хлеб. Тайна у меня в голове, в голове, в голове, – шептала она себе под нос.
Это, безусловно, была тайна, утраченное воспоминание, одна из многочисленных потерянных крошек.
– И винтиков в голове не хватает.
Она захихикала, сжавшись под крыльцом, стараясь удержать босую ногу под окровавленным чехлом. Холодало.
«Нет ничего хуже холодных ног… или ноги».
Она попыталась вспомнить, о чем думала, и коснулась рукой шрама на голове. Длинный и широкий, скрытый волосами, он напоминал ужасный шов.
«Вот куда делся мой рассудок. Просочился через эту трещину и вытек. До сих пор вытекает, а вместе с ним – и тайна».
Она не помнила, откуда у нее этот шрам, как не могла вспомнить тайну хлеба. Арвис верила, что все это как-то связано: хлеб и шрам, утраченное воспоминание и тайна. Все это невероятно важно, но одновременно с этим и страшно. Иначе зачем ее разум стер ей память?
– А ты как думаешь, Брэй? – спросила она жука.
Тот промолчал. Она подтолкнула урну. Долгоносик соскользнул по гладкому дну на дюйм. Ни звука.
Возможно, Брэй умер. Или ему просто не нравились ржаные крошки. Долгоносики предпочитали пшеницу.
Шаги.
Звук шагов приближался, выделяясь из звона колокола. Арвис не нравилось слышать звук шагов по ночам. Медленный, одинокий, ритмичный стук кожаных сапог по камню пробирал до костей сильнее, чем холод.
«Все давно закрыто. Незачем здесь ходить».
Арвис знала привычки здешних людей. В холодную весеннюю ночь никто не стал бы бродить по площади. Чак с супругой весь день трудились в поте лица, убивая животных, и спали крепким беззаботным сном. Родни, пекарь-жулик, и его жена, мерзавка Герти с угрюмым обвиняющим взглядом, после наступления темноты запирались в доме вместе с дочерью, словно боялись, что в дверь к ним постучится смерть.
«Может, это она и есть?»
Мысль показалась Арвис на удивление умиротворяющей. По сравнению со всеми, кого она встречала после удара полночного колокола, смерть представлялась ей благородным господином.
«Он пришел завершить дело, начатое кем-то другим».
Арвис не двигалась – лишь крепче обхватила колени. Остаток ее разума, который еще работал, пытался сделать ее меньше. Меньше – лучше. Труднее найти – сложнее разглядеть. Она склонила голову к коленям и крепко зажмурилась, пытаясь исчезнуть.
Звук стал ближе. Никакого колебания, пауз, остановок. Продуманные шаги.
«Кто-то пришел в гости к мяснику Чаку Дженкинсу».
Разумная мысль, логичная, вовсе не похожая на обычный для Арвис взрыв хаотичных мыслей. Но она знала, что ошибается. Ей отчаянно хотелось, чтобы хозяин этих шумных ног поднялся на крыльцо у нее над головой и постучал в дверь мясной лавки. Именно поэтому она знала, что все сложится иначе. Зло имело обыкновение находить ее.
Незнакомец не стал подниматься по деревянным ступеням. Он обошел крыльцо сбоку и с шарканьем остановился всего в нескольких дюймах от нее.
– Арвис? – произнес незнакомый голос.
Она не открывала глаза.
«Если я не вижу смерть – смерть не видит меня».
– Арвис, пойдем со мной.
Она помотала головой.
– Пожалуйста.
Арвис и раньше слышала это слово, но к ней с ним никогда не обращались, тем более в такой манере – столь искренне и вежливо.
Она осторожно выглянула. Перед ней стоял некто закутанный в длинный плащ с большим капюшоном и шлейфом, лежавшим на уличных булыжниках. В темноте она не разглядела лица.
«Смерть. Наверняка это дух смерти. Он вежливый».
Дух смерти протянул ей руку. Арвис увидела только кончики пальцев, выглядывавшие из-под широких рукавов.
«Ну… хотя бы без когтей».
Чувствуя, что у нее нет выбора, как обычно и бывает, когда смерть наносит визит, она взяла его за руку, и он поднял ее. Все еще мягко держа ее за пальцы, он пошел с ней на площадь, словно они были молодой парой на первом свидании. Она оглянулась, беспокоясь за Брэя. Выглядел он так себе. А может, Брэй – не он, а она. Арвис ни в чем не была уверена.
Дух смерти повел Арвис по улице Карво, самой маленькой из шести дорог, расходившихся от площади. Этот квартал был известен как ткацкий. Большинство домов принадлежало портным или купцам-текстильщикам. Симпатичные домики, но не слишком. Некоторые в конце улицы были настолько старыми, что заслуживали определения «дряхлые».
Арвис не видела смысла говорить с духом смерти. Что она могла сказать?
«Нет, подожди, ты ошибся. Я – Арвис Дайер. Тебе нужна другая Арвис».
Да и просто болтать было бы глупо.
«Как дела? Ждешь Дня основателя? У тебя милый балахончик. Небось у большинства людей при виде его поджилки трясутся».
Арвис решила встретить свой конец тихо. Никаких стонов, никакой мольбы. Она храбро посмотрит смерти в глаза. Все равно после нее мало что останется, разве что Брэй, но она уже не сомневалась, что он первым покинул ее. Как и почти все, кого она знала.
  
Когда они свернули в крошечный переулок к югу от обугленных развалин шляпной лавки, сгоревшей два года назад, Арвис стало любопытно, куда смерть ведет ее. Будь с ней кто-то другой, она бы не на шутку испугалась. Они приближались к весьма неприятной части города. Арвис не слишком волновалась, поскольку уже смирилась с тем, что идет к месту последнего упокоения; просто ей было любопытно, где произойдет последнее действие. И конечно, оставался еще один вопрос…