Нолин. Фарилэйн

За всю жизнь Нолин знал лишь две постоянные величины: Сефрин и отца. Он видел в них свет и тьму, добро и зло, добродетель и разложение. И хотя Нолин оставался верен отцу, которого ненавидел, он отвернулся от ярчайшей звезды в своей жизни.
Глядя, как солдаты, достигнув берега, победоносно бросились в джунгли, готовые вступить в бой с любым, кто мог там скрываться, но не увидевшие ни единого дрогнувшего листа, Нолин ощутил зависть.
  
«Зачем дышать, если я не живу? В чем ценность верности, если она лишь ставит преграды на каждом выбранном пути? Что мне теперь делать?»
Когда берег был захвачен во имя империи – или, по крайней мере, во имя Седьмой Сикарии с корабля «Передовой», – матросы подвели к нему судно. Люди разожгли костры и устроились вокруг источников тепла и света, поедая из общего котла рыбный суп – деликатес, который наверняка приестся задолго до того, как закончится провиант.
Нолин подошел с тремя мечами в руках к уже одевшемуся Амикусу, пытавшемуся просушить все еще мокрые волосы.
– Необычное у тебя оружие.
– Семейная ценность, – ответил Амикус. – Передаются от отца к сыну.
Остальные члены Седьмой Сикарии собрались возле одного из девяти костров, разожженных на песке из плавуна. Они доедали ужин, наблюдая, как от трескучего пламени взвиваются в бесплодной попытке присоединиться к тусклым звездам оранжевые искры. С ними был и Деметрий. Бледный и дрожащий, он тоже страдал от гнева Эрафа. С того первого дня никто к нему даже не прикоснулся. За ним уже не следили. Поначалу он был слишком слаб из-за морской болезни и при всем желании не смог бы сбежать. Теперь же, когда ему стало лучше, бежать было некуда: цивилизация осталась позади, со всех сторон их окружал кишащий гхазлами Эрбонский лес.
Нолин присел в круг, где для него, похоже, оставили местечко.
– Ну как, освежились?
– О да! – ответил, широко улыбаясь, Миф. – Лучший заплыв в мире! Хотя я мечтал по пути поймать акулу. Я бы надел ее голову, как делают гхазлы.
– Ничего такого они не делают, – возразил Райли. – Они носят ожерелья и ножные браслеты из акульих зубов, вот и все.
– Тем лучше. Представьте, что бы они подумали, если б увидели, как на них мчится существо с телом человека и головой акулы.
– Сначала, наверное, хорошенько бы посмеялись? – спросил Клякса.
– Над акулами никто не смеется!
– Верно, но над человеком, который носит акулу вместо шляпы? – усмехнулся Амикус. – Ладно тебе, это смешно.
– Ничего вы не знаете, – отмахнулся Миф. – Хотя запах, наверное, был бы ужасным: подозреваю, что воняло бы рыбой.
– На твоих мечах, – сказал Нолин, снова рассматривая клинки первого, – такие же знаки, как у тебя на груди. Похоже, тебе нравятся руны.
Амикус поднял голову.
– Отец сделал мне татуировку, когда я был молод. Сказал, это часть обучения. Он учил меня сражаться практически с рождения. «Никогда не рано начинать теш», – говорил он, стаскивая меня с койки перед рассветом.
– Тэш?
Амикус повертел пряжку заплечного ремня, поддерживавшего меч у него на боку и соединявшегося с поясом. Большинство людей перед сном снимали оружие, а не надевали его. Интересно, а большой меч Амикус тоже не станет отстегивать перед тем, как лечь?
– Так отец называл первые семь боевых учений.
Нолин улыбнулся.
– Прости, я много веков сражался в составе легиона и бок о бок с инстарья, но о таком никогда не слышал. Единственный известный мне Тэш – это персонаж старых сказаний.
Амикуса это, судя по всему, не удивило.
– Это не очень известные учения.
Нолин посмотрел на остальных.
– Я никогда не видел никого, кто сражался бы так, как ты. Это поразительно. Разве можно не обращать внимания на подобные навыки? Казалось бы, ученики к тебе должны валом валить.
Амикус нахмурился.
– Тэш… это семейная тайна.
– Но ты обучил их. – Нолин обвел рукой круг шестерых солдат. – Не отрицай. Я видел, как они сражались.
– Ну, на самом деле я тренировал только Глота, Мифа и ДеМардефельда. Учу их уже несколько лет, но они еще не все усвоили. Чтобы достичь успеха, лучше начинать смолоду. С Кляксой я только недавно начал работать, и пока что мы прошли лишь движения ног и базовые…
– Но ты обучил их, раскрыв семейную тайну?
– Конечно, – кивнул Амикус. – Они – моя семья.
На это Нолину нечего было ответить. Он провел в отряде восемь дней и уже чувствовал себя ближе к ним, чем к кому-либо еще, за исключением Сефрин и Брэна.
– Понимаете, отец мертв, сыновей у меня нет, никому в мире нет до меня дела. Важно то, что я умею драться. Я обучаю их, потому что чем лучше они сражаются, тем дольше я проживу. Но не каждый хочет учиться. Паладей и Грейг все пропускали мимо ушей. Они обладали недюжинной силой и считали, что этого им с лихвой хватит. Остальные перевелись в Седьмую Сикарию из других эскадронов или даже легионов и полагали, что уже все знают. А Эверетт, – он указал на паренька, – прибыл всего за неделю до вас.
– Значит, ты тренировал четверых из тех пятерых, кто, помимо нас с тобой, пережил засаду? Тебе не кажется это знаменательным?
– Честно? – сказал Амикус. – Понятия не имею, каким образом Клякса выжил.
– Я как уродливая родинка, – заявил худосочный солдат. – Как ни пытайся, от меня не избавишься, командир.
Эверетт подтащил к костру еще дров и подкинул их в огонь. К полумесяцу у них над головами взвился рой искр.
– А меня научишь? – спросил Эверетт.
– Я тоже хотел бы научиться, – сказал Мирк.
Первый вздохнул.
– Конечно.
– Вы там поосторожнее с просьбами, – сказал Миф. – Этот человек – жестокий учитель. Я был красавцем, пока не стал его учеником. Теперь, увы, я просто симпатичный.
Райли наклонился к Мифу и, приглядевшись к нему, кивнул.
– Акулья голова начинает казаться мне мудрым решением.
Миф метнул в Райли свою миску. Тот поймал ее и поставил поверх своей.
– Все равно не понимаю, зачем нужны руны, – сказал Нолин. – Как они вписываются в тренировки?
– Отец говорил, они нужны для защиты.
– От чего?
Амикус понизил голос, будто не хотел, чтобы его услышали:
– От магии.
– Ты сказал, от магии? – к удивлению Нолина, спросил Миф: он-то полагал, что семья – братья по оружию – уже это обсуждала.
Но, судя по заинтересованным лицам всех собравшихся вокруг костра, прежде сей вопрос не обсуждался.
– Ранее существовало нечто под названием Оринфар, – объяснил Нолин. – Гномьи руны, якобы защищавшие от магии. Хочешь сказать, это они изображены на татуировке?
– Про Оринфар я никогда не слышал, но знаю, что это. – Амикус обнажил короткий меч. – Меч Бригама, реликвия моего предка, сражавшегося в Великой войне. – Он наклонил меч, чтобы показать всем знаки на доле (или кровавом желобе, как его иногда называли). – По легенде, этот меч выкован Роан из Рэна для Грэндфордской битвы. – Он помолчал, бросив на Нолина хитрый взгляд. – А эти знаки – гномьи символы. В те времена их помещали на любое оружие и доспехи для защиты от колдунов-фрэев. – Он вытащил другой клинок, более длинный, на котором обнаружились такие же знаки. – Вот этот, железный, называется Меч Призрака. По слухам, это первая работа Роан. И на нем те же знаки. – Он достал из ножен тот меч, что обычно носил на спине. – А вот этот… ну, этот отец считал самым священным. Он называл его Меч Слова.
Амикус поднес клинок к огню, чтобы все могли разглядеть знаки. Эти отметки были другими – выцарапанными, а не выгравированными, к тому же не рунами, а буквами. Нолин прочел их, когда Амикус наклонил лезвие так, чтобы оно отражало свет пламени. По всей длине обнаженного металла было написано слово «ГИЛАРЭБРИВН».
  
– Это… – Нолин запнулся. Разум убеждал его, что этого не может быть. – Хочешь сказать… Погоди-ка, откуда он в твоем роду? Существовал лишь один меч, отмеченный этим словом.
– Вы можете его прочесть? – изумился Амикус.