Искупление

Как бы то ни было, после службы Шарлин за один час собрала двадцать новых заказов. У Лили прибавилось работы еще на неделю.
А ты, Рейни, очаровательно рекламировала товар. Истинная дочь своей матери.
* * *
Думаю, стоит подробнее рассказать тебе про Стеллу Карни. Она во многом была похожа на твою мать. Ее предшественница.
Стелла ездила на совершенно разбитом ядовито-зеленом «фольксвагене-жуке». Она купила его – «пыхтящий и кряхтящий», как она выражалась, – по объявлению в газете, собственноручно перекрасила и окрестила «Свонелёт»: свобода, независимость, полет. Каждое утро она проезжала на нем по мосту Куинсборо – пассажирское окно не закрывается, дырка от прикуривателя залеплена изолентой, по салону разбросаны книжки, тетрадки, грязные салфетки, фантики, билеты.
  
Видеть «Свонелёт», втиснутый в парковочные места по всему Верхнему Ист-Сайду, было все равно что сталкиваться с самой Стеллой, ведь она тоже всегда была недозастегнутой, взъерошенной, заляпанные очки замотаны изолентой, в руках покачивающаяся гора книжек и тетрадок. Она была долговязой, косолапой, с узкими бедрами. Всегда в чернилах – на пальцах, на блузке, в уголке рта. Вблизи от нее пахло карандашной стружкой.
В Мэримаунте Стелла была неутомимой спорщицей – принимала любой челлендж, как сказали бы шестьдесят лет спустя. Помню влажные следы ее крупных ладоней на мятых разлинованных страницах тетрадей. Взлеты и падения ее голоса, возмущенного или ироничного, когда она подвергала сомнению то, что было нам представлено: интерпретацию стихотворения, исторические подробности, решение дифференциального уравнения.
Она читала все, но ничего не принимала на веру. (Это она подсадила меня на «Виллидж войс».) Она помогала в организации избирательной кампании Кеннеди, но при этом называла его лицемером, поборником холодной войны, богатым подонком. Несколько раз в неделю она ездила в штаб Движения католических рабочих, где помогала неимущим, но там, по ее словам, были «одни извращенцы, кретины и нахлебники». Она заявляла, что у Дороти Дэй [20] нет чувства юмора.
На семинарах, когда ее спрашивали, за демократов она или за республиканцев, она отвечала: «Ни за кого». Вопрос ее раздражал.
Как-то утром, когда мы со Стеллой еще были плохо знакомы, в городе объявили очередную учебную тревогу на случай ядерного удара – «пригнись и накройся», символ ушедшей эпохи. Сказать по правде, мне нравились учения, их драматизм. Нравился вой сирен, будоражащий, разливающийся по воздуху, словно из божественного источника, небесная фонограмма, под которую весь суетливый мир – мой отец на работе в Бронксе, наши соседи в Йонкерсе, незнакомцы в Мидтауне, бизнесмены на Уолл-стрит – послушно и торопливо искал укрытие, будь то подвал, станция подземки или кухонный стол.
В колледже мы прятались под партами или выходили в коридор и, сев на плиточный пол, прижимались к стенке. Затем восемь минут до сигнала отбоя вслух читали молитвы. Пока я молилась, в воображении у меня разыгрывались интригующие сцены из моей постапокалиптической жизни: вот я героически ковыляю по дымящейся пустоши, спасаю из-под обломков детей, перепуганных щенков, вереницу лишь слегка пострадавших, но безумно благодарных молодых людей.
Тем весенним утром, как только сирена раздалась над Манхэттеном, я и другие первокурсницы послушно встали и направились в коридор. Но Стелла осталась сидеть за партой, спокойно продолжая читать. Когда преподаватель попросил ее выйти, она подняла голову, послюнявила палец, словно готовясь перевернуть страничку, и сказала – ему и тем из нас, кто задержался посмотреть, что будет: «Вы же знаете, что это полный абсурд?»
Не бог весть какое заявление, и все же до этого момента никто из нас не готов был признаться себе, что мы это знаем. Про то, что учения – полный абсурд.
Преподаватель старался как мог. Были упомянуты штрафы, угроза ареста, риск для сообщества колледжа, важность национального единства. Стелла лишь пожимала плечами. Под вой сирены бедолага запер аудиторию вместе с читающей Стеллой и сел рядом с нами в коридоре. Это был грустный худощавый молодой человек, всегда в одном и том же темном костюме и узком галстуке. Стелла как-то сказала, что он прожил бы счастливую жизнь, если бы никогда не видел стихов. Помню его нежно-лиловые носки, как он подтянул брюки и опустился на корточки, избегая встречаться с нами взглядом. Мы, его студентки, девушки Мэримаунта, устроились, подложив под задницы туфли и натянув юбки на колени, прекрасно понимая – теперь-то уж точно, – что все это обман.
Не знаю, как так вышло, но мы со Стеллой быстро подружились. Наверное, она была рада, что хоть кого-то из однокурсниц не пугают ее взгляды. Я же была рада, что кто-то требовал, чтобы я свои взгляды высказывала. Стелла хотела спарринг-партнера, я хотела, чтобы за моей застенчивостью разглядели ум.
В общем, мы стали парочкой.
Как-то раз я согласилась пойти с ней в Сити-Холл-парк на ежегодную демонстрацию против этих самых абсурдных учений. Протесты придумали Дороти Дэй и другие чудаки из Движения католических рабочих, объяснила Стелла, и раньше их всегда арестовывали и отпускали. Но в прошлом году активистам дали по тридцать суток. Дороти написала об этом статью, и огласка властям не понравилась. («Пожилая леди за решеткой. С наркоманами и лесбиянками».)
По задумке Стеллы, мы должны были отправиться в центр города на демонстрацию и отказаться уйти в укрытие, чтобы нас арестовали вместо Дороти Дэй, – агнцы на заклание.
– Им нужно будет кого-то сцапать, – сказала Стелла. – Но снова хватать Дороти они не захотят. Так пусть арестуют нас.
Я колебалась – думала, что скажет отец, – но в те дни я легко поддавалась влиянию. И к тому же, сколько бы я ни подражала смелости и негодованию Стеллы, что-то подсказывало мне, что ни один полицейский не станет запихивать в зарешеченный фургон юных католичек в бриджах и с хвостиками, крестики на тонких золотых цепочках – подарок на первое причастие.
Утром мы оставили «Свонелёт» в центре и пешком отправились к Сити-Холл-парку. К этому времени я успела убедить себя, что мы тихонько займем скамеечку под деревом и будем упорно, но неагрессивно сидеть на месте, сложив руки на коленях, пока воют сирены и законопослушные граждане разбегаются по подвалам. Праведная Дороти Дэй (отец называл ее коммунисткой, но Стелла в таких вещах смыслила больше) будет умиротворенно сидеть на соседней скамейке. В моих фантазиях мы встречались взглядами и она одаряла меня благосклонной улыбкой.
Но, подойдя к месту, мы увидели, что агнцев на заклание хватает и без нас. В парке собралась целая толпа, выплеснувшаяся и на окрестные улицы. Среди собравшихся были студенты, преподаватели, люди с плакатами, Стелла называла их «штатными клоунами», некоторые дурно пахнущие, с сумасшедшими глазами, другие явно конторские работники и секретарши.
И молодые женщины, много молодых женщин, а точнее, молодых матерей с колясками. Прилично одетые молодые матери, сбившиеся в плотные группки, смеялись и сплетничали (как считала Стелла), их коляски, сцепившись колесами, не позволяли пройти. Эти молодые мамаши просто занимали место (опять-таки слова Стеллы). Пока мы пытались протиснуться мимо, они сообщили нам, что полиция поставила вокруг парка ограждения. Дороти Дэй и другие уже на месте, и с ними там Норман Мейлер [21], добавил кто-то. Но ближе нам было не подойти.
  
Я, вероятно, вздохнула с облегчением. Атмосфера была праздничная, в воздухе витало ощущение победы, хотя сирены еще даже не включали. Но Стелла все больше злилась. Нетерпеливо подпрыгивала, пытаясь разглядеть хоть что-то поверх голов и плеч. Резко – грубо, как мне казалось – тыкала в спину людей, чтобы дали пройти. Кидалась то в одну сторону, то в другую, словно тигрица в клетке, и то толкала меня перед собой, то уносилась вперед, так что мне приходилось ее догонять.