Решающая игра
– Одеваюсь.
– Почему при мне? Ты с ума сошел?
– Мы же друзья, Китти, – напоминаю я с ухмылкой. – В чем проблема? Ты стесняешься снимать трусики перед подружками?
– Не прикидывайся дураком!
– Всего лишь играю по твоим правилам. – Небрежно пожав плечами, натягиваю футболку, хлопаю по карманам джинсов, убеждаясь, что ничего не забыл, и иду к Каталине.
Она злится, сжав кулаки, но тем не менее так и не отвернулась, пока я одевался. Судя по напряженной позе, мне удалось ее шокировать. Китти будто приросла к полу, дыша остатками кислорода. Встаю напротив, испытывая какое-то садистское удовольствие от ее реакции на меня. Кэти не шевелится. Смотрит снизу вверх глазами испуганного оленя и ждет. Волосы уложены в привычном беспорядке, словно она вечно тормошит их пальцами. Но мне так нравится. От нее веет свободой.
Мой взгляд скользит к ключице, обнаженной из-за съехавшего рукава, и застывает на шее, там, где неспокойно бьется пульс. Каталина думает, что боится меня. Но на самом деле она боится себя рядом со мной.
Я начинаю чувствовать то же самое.
Наши глаза встречаются. Несмотря на не очень приятное общение, мы оба понимаем, что обманываем друг друга. Хватаюсь за край воротника ее футболки и дергаю вверх, прикрывая голое плечо.
– Поехали. Мне рано вставать.
Глава 8 Избранная
Soundtrack: “E.T”, Katy Perry
Каталина
– Кэти, смотри, что я сделал! – Взбудораженный Мануэль перехватывает меня на лестнице и тянет за ладонь в столовую.
С интересом осматриваю помещение, пытаясь найти в нем изменения, но не нахожу. А, кажется, маминой любимой вазы недосчитываюсь.
– Ты разбил мамину вазу? А радуешься – потому что сейчас предложишь мне взять вину на себя?
Братишка смешно цокает языком, округляя глаза, искрящиеся гордостью, и деловито показывает наверх.
– Ну ничего себе! – восклицаю я при виде бумажных истребителей, подвешенных к потолочному вентилятору над обеденным столом – вещице, дополняющей ретро-стиль этой зоны.
Мэнни щелкает настенным переключателем, и самодельная карусель приходит в движение, напоминая мобиль для детских кроваток. Из-за тонюсенькой лески создается иллюзия, будто самолетики летят сами по себе. Особенно когда вентилятор раскручивается, поднимая их ввысь. Мануэль в будущем мечтает стать летчиком, а в настоящем увлекается конструкторами, фантазируя о том, как покоряет авиацию. Я с обожанием стискиваю брата со спины и наклоняюсь для звонкого поцелуя в пухленькую розовую щечку.
– Сам придумал?
– Ага. Круто?
– Не то слово! Как ты добрался дотуда?
– Эмма залезла на стол и привязала, а я стоял на шухере, – шепчет Мэнни.
Внезапно раздается щелчок, и вентилятор начинает замедляться. Истребители плавно идут на снижение, пока не останавливаются в нижней точке, колыхаясь по инерции. Не успев сообразить, что произошло, мы оба поворачиваемся на гневный голос отца:
– Насмотрелись? А теперь живо снимайте этот мусор.
Папа, вернувшийся с работы, стоит в дверном проеме, дергано расстегивая манжеты. Обычно стильно уложенные волосы взъерошены, а глаза ядовито сощурены. Он заметно взбешен, но это повод срываться на нас?
Мама сейчас в Марбелье на плановой реабилитации, вот папаша и бесится, что вынужден отказаться от регулярных вылазок к своей «куропатке» под предлогом командировок. То, что у него не одноразовая интрижка, я поняла после услышанного на днях телефонного разговора. Меня едва не стошнило желчью от его комплиментов и ласковых слов. Все бы ничего, но за полчаса до этого он признавался в любви маме.
– Пап… – Глаза Мануэля наполняются слезами, а мне до чертиков не хватает маминой вазы, чтобы запустить ее в родителя и привести в чувство.
– Чем тебе помешали самолеты? – вступаюсь я, смело выходя вперед.
– А ты куда так вырядилась на ночь глядя? Еще ценник на себя повесь! – Отец неприязненно осматривает мой наряд, состоящий из черных колготок в мелкую сетку, кожаных облегающих шортов, короткого топа, открывающего пупок, и накинутой поверх тонкой белой рубашки.
Превосходный прикид для байкерской тусовки, позволяющий слиться с толпой. Это еще очень и очень неброско.
– И какую цену ты дал бы мне?
– Да как ты смеешь! – отец звереет, покрываясь багровыми пятнами ярости, и делает шаг вперед. – Бери пример с Эммы! Она учится, думает о будущем, одевается по-человечески, а ты…
Он трясет правой рукой в воздухе, будто вот-вот ударит, но я не тушуюсь, осознанно нарываясь на скандал. Что поделать, если это единственный способ говорить с ним на одном языке? В последнее время папа стал нервным, и я догадываюсь, почему: мы ему мешаем наслаждаться жизнью. И чего хочу я? Верно. Помешать еще сильнее.
Мануэль, макушка которого с трудом достает мне до плеча, встает передо мной и просит, по-мужски сдерживая слезы:
– Не трогай ее! Она не виновата! Я уберу самолеты! Уберу!
Обхватываю плечики брата, чтобы в любой момент увернуть его от отцовской лапищи. Кто знает, что тому взбредет в голову. Моя реакция, должно быть, сбивает отца с толку. Его морозный взгляд задерживается на моих напряженных пальцах, затем скользит к лицу Мэнни и останавливается на мне. Едва заметно дернувшись назад, папа выпрямляется и, пряча руки в карманы, проговаривает стальным тоном:
– Мануэль, иди к себе и садись за уроки. Это куда полезнее твоих бумажных игрушек.
– Я сделал уроки, – пыхтит брат, раздувая ноздри от негодования.
– Значит, плохо делаешь, раз получаешь невысокие отметки!
– Интересно, а как учился ты? – вклиниваюсь я в этот задушевный разговор.
Губы отца сжимаются в злую линию. Ух, как на него влияет неподчинение! Его слабое место: утрата власти. Он замирает, о чем-то размышляя, но вместо ответа вдруг разворачивается и широким шагом устремляется к прихожей. Умение возвращать себе контроль в мгновение ока заслуживает оваций. Не все могут вовремя заткнуться. Я, например.
Мы с Мэнни переглядываемся, раздумывая, конец ли это. Через некоторое время до нас доносится какое-то шебуршание, затем звон ключей и, в заключение, лязг закрывающихся задвижек. Шаги отца вновь чеканят по паркетному полу, становясь громче. К его появлению в столовой я уже догадываюсь, что дом заперт изнутри, но кольцо с ключом от моего скутера, надетое на его пальце, взвинчивает недоумение до предела.
– Ты тоже остаешься дома, – говорит мне в приказном порядке, убирая ключ в карман. – Брелок побудет у меня. Покатаешься на автобусе, пока не образумишься.
– Ты серьезно? – прыскаю я в неверии. – Мне девятнадцать, и я сама могу решать такие вещи!
– А ведешь себя как малолетняя идиотка. Не хочу потом читать некролог о тебе в сводках новостей. Лучше с братом позанимайся.
– Не понимаю, какая муха тебя укусила? Одевалась неприметно – плохо, одеваюсь ярко – тоже плохо, бесил мой живот, так вот… – Хлопаю себя по нему для убедительности. – Нет его! Сколько можно придираться?
– Это называется воспитанием. Поймешь, когда будут свои дети. Вернее, не когда, а если. С твоим-то отношением к жизни, – он кривит рот с очевидным намеком на то, как я оступилась когда-то.
Поняв, что дальнейший разговор заведет в окончательный тупик и усугубит положение Мануэля, делаю вид, что сдалась. Подумаешь: запер дверь! Через окно вылезу.
Не говоря ни слова, беру брата за руку и двигаю в сторону лестницы.
– На случай, если вздумаешь воспользоваться окном: на каждом установлена сигнализация. И я ее активировал, – злорадствует отец вдогонку.
Перебираю ногами, не сбавляя скорости, но возмущена безмерно. Причем не могу сказать, чему больше: тому, что он хорошо меня знает, или тому, что с этого дня у нас есть сигнализация на окнах. С чего вдруг?
***
– А почему ты дома? Вечеринку отменили? – В спальню Мануэля заходит Эмма в махровом халате, задевая растяжку с рисунками высоким тюрбаном из полотенца.