Реквием

— Ты мне траву не покосишь? — спрашивает Андрьес немного нерешительно.
— Да, конечно, — отвечаю я.
Мне вдруг становится понятно, что этим надо было заняться уже давно, там все так заросло, и когда я чинил забор, цепкая трава доходила мне до колен. Правда, тогда мне не пришло это на ум: все мои мысли были сосредоточены на досках. Но откуда он знает, что я еще не косил? Может, получает сведения от соседки — женщины, которая загорает в шезлонге? По-моему, это маловероятно, даже исключено. Или он ясновидящий, глядящий сквозь горы и долы? Или просто настолько хорошо меня знает? Либо ему Анна сказала, что мне обо всем надо напоминать, а сам я ничего не делаю, только ноты в книжечке черкаю, а все прочее воспринимаю как неприятные повинности.
  
— Газонокосилка в пристройке, — говорит он. Он мне это уже и раньше сообщал. Мол, в пристройке есть все нужное.
В пристройке молоток, в пристройке гвозди (и свежекупленные, и ржавые), в пристройке пила (тоже ржавая), в пристройке садовый шланг, а может, и бог тоже в пристройке, где-нибудь в шланге, почем я знаю. В общем, все на свете в пристройке, которая прилепилась к дому, словно нищий ребенок, после долгой разлуки наконец отыскавший свою мать.
Газонокосилку я там видел, но особого внимания ей не уделил. Когда я в прошлый раз брал там инструменты, заметил ее: она стояла там, завернутая в брезент. После той встречи с машиной начальника местной администрации брезент ассоциируется у меня со смертью, так что сомневаюсь, что эта газонокосилка еще «жива», но попробовать можно.
— Наверное, я больше на восток ездить не буду, — сообщает мне Андрьес.
Я пытаюсь уговорить его — решать только ему. Телефонный разговор окончен, и после него я еще некоторое время стою у окна гостиной и смотрю на задний двор. Он напоминает кукурузное поле: такие у травы огромные листья.
*
После ужина (рубленый бифштекс с почем зря разваренной картошкой) я обуваюсь в сапоги, которые, как и все остальное, находятся в пристройке, и вытаскиваю газонокосилку. Там же и канистра с бензином, из которой я заливаю бензобак, затем вывожу косилку на траву перед домом и пытаюсь завести ее. В первые пять раз не удается, и я тяжело дышу от натуги: трудно вытягивать шнурок на такую большую длину. «Почему нельзя на них сделать замок зажигания, как у автомобилей?» — с раздражением думаю я. Это сложнее, чем завести старый «виллис». Но потом что-то происходит: косилка начинает трястись, изрыгает сизые тучи, напоминающие туман в горах. Этот выхлопной дым какой-то грубый, и когда я пытаюсь отдышаться после усилий, то сперва чуть не задыхаюсь от его зловония.
Наконец мотор у косилки начинает крутиться равномерно, но шум не уменьшается. Но в ее ритме есть что-то музыкальное, и мне это по душе, хотя обычно мне не по нраву техногенный век и его порождения, У меня в голове что-то выстраивается, отдельные созвучия, и, перед тем как начать косить, я тянусь за записной книжкой — новенькой, чистой, мгновенно делаю в ней заметку, затем закрываю ее и накидываю на обложку резинку, так что раздается щелчок. Первыми в эту книжку попали «машинные» звуки.
Когда я принимаюсь косить, от меня ничему нет спасенья, я разошелся не на шутку, высокие травы падают передо мной целыми полка́ми. Как оказывается, ножи в косилке вполне острые. Я чувствую себя Макбетом, который так и косил своих врагов при Дунсинане, пока сам не пал. Но долго слушать грохот этого агрегата невыносимо, и я вскоре надеваю наушники, в противном случае рискую больше никогда не услышать никаких созвучий, потому что это попросту испортит все тонкие настройки моего слуха.
* * *
Через два дня несу в магазин лист А4 и прошу прикрепить его к оконному стеклу по другую сторону датского прилавка. А за ним по-прежнему та же женщина, что и в прошлый раз, и в ответ на мою просьбу она смотрит на меня недоверчивым взглядом, но произносит: «Да, пожалуйста».
Мне нужен скотч, но она говорит, что начатого рулона у нее нет. Так что я приношу небольшой моток с дальнего стеллажа и кладу на прилавок.
— С вас двести двадцать четыре кроны, — подсчитывает она.
Я отделяю кончик липкой ленты и откусываю четыре полоски, достаточно длинных, чтобы держать углы моего объявления
 
ЕСЛИ КТО НИБУДЬ
 
НАШЕЛ ЗАПИСНУЮ
 
КНИЖКУ В ЛЕСНИЧЕСТВЕ,
 
ПРОШУ ПОЗВОНИТЬ
 
ЙОУНАСУ, ТЕЛ.
 
8811188
 
На улице светло, и текст на листе просвечивает — разумеется, задом наперед, кроме номера телефона. Продавщица его явно увидела, потому что роняет машинально: «Странный подбор чисел».
— А вы нумерологией увлекаетесь? — интересуюсь я.
— Немножко, — слышу я в ответ.
Я не берусь дальше обсуждать эту тему и собираюсь уходить. И тут она вдруг произносит:
— Они в пятницу.
— Кто в пятницу? — не понимаю я.
— Похороны, о которых вы спрашивали.
— Ах, да. Спасибо.
— Не за что, — отвечает она.
Поднимаясь на горку домой, размышляю, будет ли от моего объявления какая-нибудь польза, не надо ли было приписать «Нашедшему — вознаграждение». А какое вознаграждение будет подходящим за книжку, которая одновременно не имеет ценности и бесценна? Может, стоило посулить нашедшему мою машину? Она, правда, старая и всего лишь «Мицубиси». Но свою записную книжку я бы без колебаний оценил выше. Пройдя несколько сотен шагов, оборачиваюсь и вижу, что продавщица вышла из магазина и читает мое объявление.
Недалеко от моей улицы я встречаю почтальона; он на велосипеде, в униформе и держится молодцом, хотя события стремительно катятся к тому, что почтовое отделение здесь закроют. На багажнике у него сумка. Он звонит в звонок и радостно машет мне, проезжая мимо. Почтальон всегда звонит дважды, а вот машет только один раз.
* * *
Идет дождь, а я еду на машине вглубь фьорда. Слушаю, как капли лупят по крыше машины, и пытаюсь запомнить их звучание. Рядом со мной на переднем сиденье новая записная книжка. Она по-прежнему доставляет мне мало радости — только постоянно напоминает о той, потерявшейся. Как будто с ее утратой все созвучия для меня померкли. По вечерам я порой пытаюсь припомнить мотивы из нее и вбить в нотную программу в компьютере, но у меня пока не получается. Из памяти все выплывает в каком-то искаженном виде. Никто так и не позвонил и не сообщил, что нашел записную книжку у скамейки в лесу, и я уже не надеюсь, что это вообще произойдет. Что пропало, то пропало, и все тут — таков мой убогий жизненный опыт.
Я проезжаю мимо дома художника, который стал выращивать морковь. Сейчас дождь барабанит по пластиковой крыше длинной морковной теплицы, а сама морковь остается сухой. Если у него была бы причина снова взяться за палитру, то как раз в такую погоду. У меня дворники без устали снуют по стеклу. Но зарплаты этим дворникам не полагается, так что труд у них, в сущности, рабский.
В поселковом банке (таком маленьком, что он навевает мысли о Леголенде) висит картина того фермера, но она, к сожалению, написана еще до того, как он переключился на выращивание корнеплодов. Эту картину я недавно видел, она не откровенно плоха — и так огромна, что занимает почти всю стену в банке, где работает лишь один сотрудник — директор и кассир одновременно. Два в одном или, скорее, один за двух.
В общем, сейчас в этом фьорде живут два человека, которые занимались искусством, но один забросил кисть, другой потерял большую часть мелодий, звучащих у него внутри. Видимо, это хорошо иллюстрирует то состояние малых населенных пунктов по всей стране, которое называется «культурная реальность».
  
*
На мне дождевик, я выхожу из машины у песчаного пляжа, где гулял летом и нашел яшму. А сейчас ветер такой сырой, что я стараюсь не задерживаться здесь, недолго прогуливаюсь по обочине и смотрю на взлохмаченное море.
И тут вдруг ко мне прилетают созвучия, принесенные ветром и волнами. Я спешу в машину, сажусь за руль, хватаю книжку, кладу на руль и принимаюсь записывать. А с дождевика тем временем на сиденье капает влага. Это первая из серьезных, стоящих записей, что я заношу в книжку, хотя она совсем не похожа на все остальное, сделанное мною раньше, — и все равно это как бы определенная, значимая часть меня самого. Чернила из ручки размазываются от воды, часть нот мне приходится переписывать заново, но это не важно, я по-прежнему слышу, что они мне говорят, и ощущаю невыразимую радость. Откуда все эти ноты? Не знаю. Даже Моцарт не знал, когда его попросили ответить на такой вопрос в письме, — у него вскоре опустились руки, и он сменил тему, а ведь он гений, не то что я. Он композитор, а я нет. Интересно, Моцарт когда-нибудь ноты терял? Но такому человеку, как он, наверное, было легче заново извлечь все из памяти, если с ним приключалось подобное; ведь его захлестывали идеи, как волны в этом фьорде — без устали, без конца. А потом в дождливую погоду под вечер пришел незнакомый гость, и все закончилось. Кроме последнего произведения, «Реквиема»: он остался незавершенным.