Реквием

— Он с твоей работы? — спросил я Анну после другой неловкой паузы.
— Да, если тебе так хочется знать.
— Значит, вы с ним уже давно были знакомы?
Видимо, у меня в голосе прозвучали сердитые ноты, потому что она замялась с ответом.
— Неважно, Йоунас, — наконец проговорила она.
— Ну, это ты так считаешь, — ответил я.
Я подумал о ребенке, который у нас был, но которого все же не было, и о том, что все, наверное, сложилось бы иначе, если бы события не получили такого развития. За несколько лет мы быстро отдалились друг от друга, а когда потом попытались сблизиться, для обоих это оказалось сложно, чтобы не сказать — невозможно. Но мы продолжали отсчитывать день за днем, потихоньку, как все. И мне никогда всерьез не приходила в голову мысль, что все может закончиться вот так.
  
В этот вечер мы больше не разговаривали. Я положил телефон на кухонный стол. Последние лучи солнца косо падали на столешницу и освещали спинки алых стульев. При таком освещении они были похожи на языки пламени. Но это пламя умирало и в конце концов совсем потухло. Я открыл записную книжку, как обычно лежавшую передо мной на столе, и, словно во сне, записал несколько созвучий. Нотные станы я, по обыкновению, заранее начертил по линейке на всех страницах.
«Похоронный марш», — написал я сверху, а потом добавил: «для начинающих». Вступительные ноты были мрачными, и к ним примешивались чужеродные, но такие узнаваемые звуки звонящего телефона, который и принес мне эту весть от Анны. «Посвящается Ференцу Листу», — приписал я под заголовком. В последние дни я читал его биографию, которая пришла ко мне столь загадочным образом, и она, на удивление, захватила меня. Этот композитор, который всегда находился где-то на периферии моего внимания, а вовсе не в центре, вдруг стал для меня много значить. Постепенно я осознал, что у Листа была не одна, а много граней, причем некоторые малоизвестные были даже лучше, чем прославленные. Например, его «Размышления» для фортепиано, относящиеся к его позднему творчеству, — полная противоположность тем фейерверкам, к которым он был склонен в молодые годы. И его взаимоотношения с женщинами тоже представляли интерес — возможно, не в последнюю очередь в свете того, что я сейчас переживал сам. Сердечные дела композиторов — это всегда что-то своеобычное. Особенно если композиторы — оба действующих лица, как, например, супруги Шуман. Тогда все происходит на повышенных тонах — и добром не кончается.
В этот августовский вечер кухню постепенно охватывали сумерки, но я не замечал их. С силой нажимал на карандаш, будто снова стал школьником — младшеклассником, сосредоточился на писании.
Лишь когда я закрыл записную книжку и встал, этот телефонный разговор наконец, как говорится, «осел» во мне. Правда, осел он на такую глубину, что мне пришлось в поисках опоры ухватиться за спинку ближайшего стула, и на миг мне показалось, что сквозь окно в кухню хлынули морские волны — что я в кают-компании тонущего корабля и пути к спасению отрезаны, а спасательного круга нет. Меня начало грызть подозрение, что капитан уже давно покинул борт. Корабль этот был круизный, и на корме до сих пор стояли несколько скрипачей и играли, но знали, что скоро их струн коснется море, смычки намокнут и будут пилить под водой, пилить, пилить… Самое удивительное — я был уверен, что играли они Листа; мне казалось, я слышу эту музыку внутри себя и узнаю ее.
А потом все захлестнули пенные валы.
* * *
Я не стал спрашивать Анну, не она ли прислала мне биографию венгерского композитора. Но я знаю, что́ бы она ответила, если б я спросил: «Ко мне тут по почте Лист пришел. Это от тебя?» Сначала бы рассмеялась коротким светлым смехом, как обычно, когда что-то казалось ей забавным, а потом сказала: «Я тебе никаких листьев не посылала».
Книгу я дочитал уже до середины, и она чем дальше, тем интереснее: и сам материал, и то, как он подается. Порой мне кажется, что автор слишком сбивается на научный стиль, но как будто всегда вовремя спохватывается и мигом сам выправляет курс. А впрочем, мне сложно полностью сосредоточиться на чтении. Я много думаю об Анне и о нашем браке, которому пришел конец, хотя формально он еще в силе. А как известно, форма без содержания — ничто.
По утрам я по-прежнему пытаюсь сидеть на кухне и записывать в книжку мелодии, которые витают в воздухе и ждут не дождутся, что я их поймаю. Они имеют обыкновение на миг зависать как колибри, и так их легче всего ловить.
Сочинение «Похоронного марша» дается мне с трудом: местами он напоминает искаженный свадебный марш. Если Мендельсон узнает, как я обращаюсь с его творением, он в гробу перевернется! Впрочем, ему не привыкать, с течением времени великое множество пианистов калечило его музыку на стольких же свадьбах. Сегодня у меня получается записать лишь несколько нот, а в остальном состояние у меня какое-то замершее: и в жизни, и в музыке.
Дожди идут непрерывно уже несколько дней, в поселке пасмурно, и если смотреть отсюда, со склона горы, то ни души не видно. Порой, когда я по утрам выглядываю в окно кухни, мне кажется, что жители отсюда ушли, — я остался один, и под всеми этими крышами больше никто не живет.
Мы с Анной не разговаривали с тех пор, как она позвонила, чтобы сообщить мне о том, что у нее другой. Я однажды пытался звонить ей, но она не ответила, пришлось удовольствоваться тем, что промямлил сообщение на автоответчик. Мне показалось, что у всех моих слов звучание в итоге вышло полое и фальшивое, так что я даже обрадовался, что она не взяла трубку. На самом деле я тоже не был готов к каким-либо разговорам. К тому же она не раз напоминала мне, что я имею привычку молчать обо всем самом важном. Очевидно, так оно и есть. Без сомнения, если бы у меня появился выбор, непременно предпочел бы ноты словам. Иной вопрос — важны ли эти ноты для кого-нибудь еще, кроме меня, действительно ли они что-то говорят. Разумеется, нет, пока их никто другой не слышит. А у настоящих композиторов говорят, но я, вероятно, никогда не смогу считать себя таковым. Просто черкаю ноты на листке, точно так же, как кто-нибудь на досуге собирает пазлы. И неважно, что картинка состоит из двух тысяч деталей и сказочно красива, ей никогда не стать ничем, кроме параллели к реальности или ее копии, но никак не самой реальностью.
* * *
Я все-таки пошел на похороны, которые проходят сегодня, в пятницу, в 13:30. Погода восторгов не вызывала, а повод — тем более. Горы окружал плотный кокон тумана. И с небес время от времени падали капли. Я спустился с горы к церкви, стоящей на самом берегу, и поверх одежды на мне был дождевик.
По-моему, в церкви собрались почти все жители поселка, а также большинство окрестных хуторян. В первом ряду справа сидел художник, переключившийся на выращивание моркови. Разумеется, с владельцем магазина его связывали торговые отношения: тот когда-то с гордостью сообщил мне, что для него важно всегда иметь в продаже свежие овощи «прямо с фермы». Это словосочетание меня всегда раздражало, подозреваю, что выдумали его в рекламном агентстве такого же калибра, как то, в котором кормлюсь я. Эти слова помпезны, но при этом в них есть что-то как раз непрямое. Как будто между городом и сельской местностью добавили еще одно звено, увеличили дистанцию (а она уже и так огромна) еще на шаг. Хотя не знаю… Это просто мое ощущение.
В общем, там собрались почти все. Кто держит магазин в маленьком населенном пункте, может быть уверен, что на его похоронах соберется большинство жителей. Ведь продукты покупают все. Гроб, по обыкновению, стоял посреди церкви, но меня ошеломил его цвет: ярко-желтый. Я раньше не видел желтых гробов. А этот был желт как подсолнухи у Ван Гога. Не знаю, что это должно было символизировать и было ли это распоряжение самого покойного (разумеется, еще при жизни, а не во время спиритического сеанса — хотя почему бы и нет). Но еще больше меня поразило, что никто, казалось, не обращал ни малейшего внимания на цвет гроба. В этих краях все гробы красят в яркие цвета? Ответ мне неизвестен, ведь это были единственные похороны, на которых я побывал здесь. Может, желтый символизирует солнце в Зальцбурге в тот последний день его отпуска, который стал последним и в его жизни? На следующий день он собирался лететь домой, но судьба распорядилась так, что полетел позже, причем сам не ведая о том. Во всяком случае, покойников не мучит страх полета, думал я, усаживаясь на скамью с левой стороны, у прохода. Так я мог дольше смотреть на желтый гроб.