Реквием

— Вот этот хлеб… — робко произношу я, копошась в студеной груде.
— Да? — спрашивает продавец, малорослый мужчина средних лет с длинными усами, закрученными на манер жителей Центральной Европы. Эти усы я рассматриваю с плохо скрываемым любопытством. Такой взгляд его явно раздражает — хотя наверняка он отпустил усы как раз с целью привлекать к себе внимание. Наверное, женщин они притягивают — впрочем, откуда мне знать… Да и нравятся ли вообще усы современным женщинам?
  
— А цена? — рассеянно спрашиваю я, вынимаю один батон и смотрю на ценник.
— Если хотите, могу сделать наценку за заморозку, — холодно отвечает он: очевидно, это реакция на несправедливый, по его мнению, упрек.
Судя по ценнику, заморозка все-таки включена в цену, — однако я ни слова не говорю и выкладываю насквозь промороженный батон на исцарапанный прилавок. И тут замечаю стойку с очками, тотчас беру отличные солнечные очки с диоптриями, а затем выхожу на солнце, держа в одной руке их, в другой — батон. Чувствую, как холод от хлебного пакета сковывает пальцы. Даже если отвлечься от хлеба и очков, этот поход в магазин не был полностью бесполезным: я внимательно послушал жужжание морозильника у прилавка. Это было какое-то очень мелодичное жужжание, и я уже записал его ритм; скорее всего, включу этот фрагмент в музыкальное произведение, над которым тружусь больше года: «Лед и Огонь. Симфония № 2». Холодность в ритмичном жужжании морозильника хорошо подходит к первой части названия. Если вы спросите, а куда же делась «Симфония № 1», которую никто никогда не слышал, то вкратце ответ таков: она никогда не прозвучит. Я ее выкинул. Уничтожил все записи, все черновики и наброски. Я остался ею недоволен и наказал ее за это: совсем как папа — маму, когда отлучил ее от себя неизвестно, за какие провинности, и сдается мне, что эти провинности были вовсе не ее, a его собственные. В основе той маленькой симфонии лежала гамма чувств из детства, но в итоге вышло ни рыба ни мясо.
На эту, новую, я возлагаю больше надежд, хотя, принимая во внимание горький опыт, лучше умерить свои ожидания на ее счет, что я и делаю. Не обольщаюсь, что ее когда-нибудь исполнят, — как и ту, другую, канувшую в вечность. А может, неопубликованные музыкальные произведения в вечности и будут сыграны — некими «духами вечности», через много лет после того, как человечество исчезнет с лица земли? Идея, разумеется, бредовая, но она немного утешает тех, кому пришлось уничтожить порождение своего духа — а это испытание столь тяжелое, что никому его не понять, кроме того, кто сам прошел через это. И даже хотя сам автор произведения знает, что оно не перевернет мир, — пока он над ним работает, он так им дорожит, что любая мысль о том, чтобы погубить свое творение, вызывает у него испуг, чтоб не сказать панику. Но когда я стирал с лица земли все следы существования «Симфонии № 1», я пребывал в таком расположении духа, что мне было наплевать на последствия, я просто уничтожал, подобно маленькому рассерженному демиургу, который насылает на созданный им мир стихийные бедствия, потому что тот не оправдал его надежд. Если честно, иногда мне бывает немного жаль этого моего произведения, и, чтобы воздать ему должное, я назвал следующую попытку «Симфония № 2», а не № 1 (словно в знак траура по неродившемуся ребенку). Однако, если бы меня попросили вспомнить ноты этой утраченной симфонии, я бы не смог, даже если это был бы вопрос жизни и смерти. Большинство утверждает, что коль скоро они сочиняют музыку, то сами всегда ее помнят — значит, я исключение: не помню ничего.
Вот тень облака падает мне на руку, которой я пишу ноты, надев на голову соломенную шляпу, — и ноты тотчас низвергаются в духовную тьму. Не знаю, совпадение ли это или прямое влияние кучевых облаков. Обычно я отдаюсь на волю текущему моменту — и, очевидно, этот раз не был исключением. Так что я закрываю записную книжку, смирившись с тем, что закончил сегодняшнее музыкальное творчество на мрачной ноте, а сам жду, пока солнце вновь выглянет из-за этих музыкальных облаков.
* * *
Сейчас по-летнему светлый вечер, горы в заливе близ поселка стоят на голове. Я сижу на замощенном участке перед домом и попиваю кофе в последних лучах заходящего солнца. Мне приходит на ум идея сочинить мелодию и назвать ее «Закат». Я тотчас встаю со стула, приношу из дома записную книжку, затем снова усаживаюсь в саду и делаю записи на палевых страницах. Каждый раз, купив записную книжку, я первым делом черчу в ней по линейке нотные станы, от первой страницы до последней. Когда есть возможность, я покупаю записные книжки фирмы «Молескин», которые про себя называю «моль скину». Говорят, раньше штаны такие были — молескиновые. Когда-то давно я написал рекламный текст для «Молескин», но, слава богу, полностью забыл его. Как бы то ни было, крот тоже докуда-нибудь докопается [5].
С причала долетает шум толпы — сдается мне, там какой-то портовый праздник, и гомон доносится до меня, словно на удивление фальшивое, но по-своему чарующее хоровое пение. В этих звуках есть что-то средневековое. Я спешу записать все услышанное, и на мгновение мир становится лишь многообразной звуковой палитрой и ничем иным.
Пока я протоколирую все, что прилетает ко мне по воздуху, на горку из нижнего конца поселка прибредает человек. Мне кажется, он возвращается из единственного тамошнего бара: на ногах пришедший держится весьма нетвердо. Я поднимаю глаза, бросаю на него взгляд, а потом продолжаю писать, держа молескиновую книжку на коленях. Чтобы было удобнее, я подложил под нее кухонную разделочную доску. Человек подходит к моему забору, который с этой стороны гораздо ниже и хлипче, чем то, что у меня позади дома.
— Добрый вечер, — здоровается он.
— Да, добрый, — отвечаю я довольно сухо, быстро подняв глаза, а затем снова опускаю голову. Не хочется мне углубляться в разговоры, пока мелодии плывут широким потоком.
— А где Андрьес? — интересуется незнакомец.
Когда местные видят в этом доме меня — им больше спрашивать не о чем, кроме Андрьеса? Что же он за важная личность такая в этом поселке — дядя моей жены по матери, который сюда, правда, почти не приезжает?
И почему все спрашивают меня про дядю Андрьеса и никто про дядю Скруджа? [6]
— Он в столице, — немного погодя отвечаю я, рисуя в записной книжке косые линии и мистические треугольники, чтобы тот человек видел, что отрывает меня от важного дела, и держался подальше.
— Уж кто-кто, а Андрьес пить умел! — произносит он. В его голосе звучит восхищение.
— Не сомневаюсь. — Тон моего голоса говорит о том, что мне желаннее всего пустыня.
Мой собеседник — средних лет (в поселке почти все такого возраста — новые поколения на смену больше не приходят) и крепкого сложения. Наконец он смекает, что я не настроен с ним болтать. Подозреваю, это моряк и пустыни и неутоляемая жажда ему не по нраву. Он выпрямляется, произнося на прощание басом: «А я уверен, что ты пить вообще не умеешь!»
Машет в мою сторону рукой и убредает прочь, на запад, вдоль других заборов, которые большей частью недавно выкрашены и блестят в вечернем свете. Он такой низкорослый и квадратный, что под этим солнцем напоминает бульонный кубик: в нем сконцентрирована скрытая энергия, которая вырвется наружу, если залить жидкость…
Некоторое время я смотрю на газон, сосредоточиваюсь на слушании еще не заснувших насекомых, пытаясь подслушать каждое «ж-ж-ж». Жужжание насекомых — это не птичье пение, а совсем другое дело: по-моему, использовать в моих записях пение мух можно. Что бы там ни говорили, мухи в ноты попадают, а, например, если хорошенько прислушаться к шмелю, то его музыкальность просто окрыляет.
  
Быстро настает ночь.
В последних лучах солнца я встаю и вхожу в дом, неся записную книжку и разделочную доску. В гостиной ставлю в проигрыватель диск с музыкой: я привез с собой два CD с сонатами Скарлатти в исполнении Михаила Плетнева. Знаю, что судачат о Плетневе, — многие даже слышать о нем не хотят, не то что упоминать, а я просто слушаю его игру. И слышу только саму музыку — ничего более. Мне кажется, он понимает Скарлатти лучше других.