Сердце эльфийки

– Тебе.
Случайно касаюсь его руки – его кожа странно холодная.
На самом деле на пляже особо нет никаких занятий. Плавать, ходить в воде, взять лодку. Сидеть, гулять по песку. Можно полежать. Эльфы анамаорэ не проводят на открытом солнце много времени – это не вредно, но и не полезно. Но сейчас усыпанная звездами ночь. Невероятно красивая, расцвеченная сгустками энергии, мягким сиянием воды и неба. Погода у нас меняется, бывает и дождь, и шторм, а вот тепло всегда. Не надо многослойно одеваться. Несколько юбок носят для красоты. Мое блестящее платье при таком освещении выглядит изумительно, как я и предполагала.
  
Мы подходим к самой кромке воды. Ночью она теплая, светится лазурью, в ней приятно побродить.
– Ты изумительно красива, Марисса. Одна из самых прекрасных женщин, которых я видел, – Ренато стоит рядом, глядя в море. Там, за водой другое государство, враги. А здесь, у берега, кажется, будто море охраняет нас от всех тревог. – Знаешь, чего я хочу?
Вода тихо плещет, а песок теплый-теплый. Я и не знала, что он такой, на наш домашний пляж я ночью не хожу.
– Не-а, – пожимаю плечами. За сегодня я слишком наволновалась. Не хочу снова переживать, что бы Двоюродный ни предложил. Если мне не понравится, я просто откажусь.
– Иди ко мне, – Ренато садится на брошенную в песок ткань, лицом к воде.
– Но мы еще слишком… – тихо смеюсь. Пусть говорит, что я застенчива, не важно.
– Расслабься. Дай мне руку.
Я даю ладонь и оказываюсь втянута Ренато на колени. Он намного меня больше, так что фактически я оказываюсь «в нем», спиной к его животу. Мои сведенные в коленях ноги между его расставленных полусогнутых ног. Как в большое кресло сажусь. Ренато обнимает меня, сцепляя ладони на моем животе:
– Удобно?
– Очень.
Если откинуть голову, то… действительно похоже на своеобразное живое кресло.
Я закрываю глаза, вдыхая свежий, наполненный ароматами моря воздух. А еще сам Двоюродный Ренато очень вкусно пахнет. Убаюкивая, плещет сине-голубая вода. Днем она сиренево-фиолетовая, а ночью не только. Только песок постоянно розовый разных оттенков.
А дальше наступает тьма.
* * *
У нас в Анамаории дико разнообразный растительный мир и практически отсутствует животный. Но кое-какие представители есть. Рыбки в воде, например. А еще птицы. И, кажется, этих птиц я сейчас слышу. Причем не каких-то, которые селятся у домов, а смутно знакомых… морских?! Они чисто дневные, ночью спят.
Распахиваю глаза – розовый песок, лилово-пурпурные волны. И… длинные ноги Двоюродного Ренато. Я что, спала на нем? Всю ночь?! Щеки начинает жечь.
Он ведь мог перенести нас в свои покои. Но не стал. Потому что без моего согласия это непристойно. Мог уйти один – тоже не стал. Просто сидел со мной до утра под звездами.
Мне становится ужасно неловко. И в то же время… приятно. А еще у меня на запястьях новые браслеты. Резные, блестящие, с камнями. Тут все оттенки зеленого: изумрудный, травяной, хвойный. На фоне своего платья не сразу их заметила. Даже не знаю, радоваться или… я теперь Двоюродному обязана?
– Нравятся? – голос Ренато раздается около уха, его дыхание мягко согревает раковинку.
Ох, я же и до сих пор на нем… практически лежу. И не вскочить, как укушенная. Глупо будет.
– Очень… Они чудесные. Ты меня балуешь, Двоюродный. А за что? И… да, мы тут всю ночь?
Ренато спокойно поправляет мне волосы – как будто это совершенно естественно:
– За что? За прекраснейшую ночь в моей жизни, Мари. Ты быстро уснула, а я смотрел на море. Потом тоже поспал.
Сердце стучит слишком быстро. Ночевка получилась почти как… отношения. Но Ренато ничего не говорит. Ничего не поясняет.
– А Двоюродный Давиде здесь не появлялся? – спрашиваю.
– Я поставил защиту. Он мог только видеть. И все. Пусть бесится.
– Ты его совсем не любишь? – не жду правду, просто спрашиваю, чтобы не молчать. Боюсь тишины.
– Я? Мне на него плевать. Но теперь начинаю не любить. Ты о нем говоришь – утро портится.
Да, пока еще утро. Часов ни у кого из анамаорэ нет, просто внутреннее чутье времени.
– Не будем… – соглашаюсь. – У тебя сегодня дела?
Мне неловко. Я не знаю, что между нами. И что мне можно.
– Конечно, дела. Но это не повод не накормить тебя. И не проводить домой. Думаю, есть на виду у братца – снова его подразнить. Согласишься зайти ко мне внутрь, в мое личное пространство, малыш? Или мы все еще недостаточно знакомы?
Учитывая, что я буквально сижу у Ренато в объятиях… вопрос звучит забавно.
Интересно, я ему правда нравлюсь? Или это правила этикета? По большому счету Двоюродные уязвимы: при желании любая девушка может подробнейшими мыслеобразами передать кому угодно все, что было. Когда расследуют преступления, память всегда проверяют. Ну а тут речь о преступлении не идет. Речь о слабости и о репутации. Все знают, что Двоюродные коварны, но мы, Троюродные, опасны еще больше. От сплетника Паоло, который своими рассказами может сформировать любое мнение, до авантюристов, которые влюбляют Двоюродных, а потом всем в деталях показывают, как глупо он или она себя вели. Двоюродный, над которым смеются, это ужасно. Видимо потом некоторые и становятся кошмарными. Начинают пренебрегать или играть чужими чувствами, как Давиде или… сам Ренато. Манипуляторами становятся.
Я не могу до конца расслабиться с Ренато, но он в том же положении, что и я. Даже хуже: знает же, что я принимала от Двоюродного Давиде, его врага, сообщения…
Вслух говорю:
– Я согласна. Покажи мне наикрасивейшую столовую. А то дома начнут расспрашивать все подряд. Сокровищницу твою я скрыла. Но столовую скрыть не смогу.
– А если у меня и там яркие безделушки? – Ренато заливисто смеется.
Чем более расслабленно он со мной себя чувствует, тем лучше. Улыбаюсь:
– Тебе же хуже. Будут восторгаться и завидовать. Или спрячь их часть, – я развожу руками.
* * *
Безделушек в столовой, куда Ренато нас телепортирует, почти нет. Зато есть большущее ложе с кучей подушек, низкий стол, масса цветочных горшков с живописнейшей зеленью, подвески, колеблющиеся на ветру, издающие мелодичный звон, и фонарики. В этих фонариках «заперты» особенно крупные сгустки рассеянной повсюду энергии, переливающиеся разными цветами. А мелкие частички летают повсюду, как золотая пыльца. Днем их хуже видно, но тоже видно. Стены столовой зеленые, и кажется, комната переходит в сад, хотя на самом деле это не так.
– Очень уютно, – я с удовольствием опускаюсь на подушку, расправляя платье на коленях. Уже заметила, что Ренато мне и колье поменял. В комплект к браслетам. Наверняка и серьги тоже. Те, в которых я пришла, он на стол положил. Не потерялись.
По коже скользит холодок – я правда ему ничего не должна?
– Как насчет покормить друг друга без приборов? Руками, – Ренато внезапно смотрит на меня в упор. В его зеленых глазах лукавые огоньки.
Сослаться на то, что в столовую Давиде или еще кто придет, нереально. Это невозможно. Тут закрытое личное пространство. К щекам приливает жар:
– А что будем есть? – голос звучит чуть тише, чем хотелось бы.
– Сочное. Мягкое. То, что придется слизывать, – улыбка Ренато соблазняющая. – Выбирай.
– Хочешь быть сладким, а ты и так сладкий, – улыбаюсь ему в ответ, слушая, как подвески мелодично звенят на ветру.
– Так что, малыш? Правило простое: съесть все до последней крошки, – зеленые глаза темнеют.
Красиво, очень красиво. Удержаться от искушения поддаться Ренато сложно.
– Сахарные фрукты… Любые… А кто кого кормит первый? Если какая-то еда упадет на колени, что тогда? – от волнения я почти не дышу.
  
– До последней крошки, малыш. Если упадет… посмотрим, что будет, – взгляд Ренато откровенно темный.
Мы оба перепачкаемся. Следы можно убрать в купальне, а можно магически. Что хочет Ренато, я понимаю. И так же отчаянно чувствую: еще не время. Если сделать так сейчас, я буду сожалеть. Потому что не сделанное хочется доделать. А повторить то, что уже было, хочется не всегда. Ренато ко мне еще не привык. Вряд ли он даже позволил бы мне отчитывать его, как Эфимия.