Непристойные уроки любви

Она же рассказывала ему о салоне и о своих гостях. Айвор был весьма впечатлен тем, как она ведет дела, как следит, чтобы все делалось должным образом. Ему помогал в делах поверенный, а за советом он всегда мог обратиться к дяде Артуру. У него были стабильные счета в банках, страховка на черный день, и его положение в общество облегчало его деятельность. А еще у него была уверенность в себе, подкрепленная статусом нескольких состоятельных поколений.
  
У Лайлы не было ничего. Никто не оказывал ей поддержку, и она всего добивалась сама, учась на практике, методом проб и ошибок. На плаву она держалась при помощи своего исключительного упрямства. Айвор был восхищен, и ему хотелось узнать о ней как можно больше. Его интересовало все, и Лайла сначала нехотя, стесняясь, рассказала ему о своей жизни. Он спросил об Энни Куинн, матери Мэйзи, и Лайла созналась, что до сих пор чувствует невыносимую вину за то, что произошло, и, похоже, вина эта будет преследовать ее всю жизнь. Рассказала она и о Саре Марли, пустой и вздорной женщине, которая по непонятным причинам приютила побочных детей своего мужа. Айвора радовало, что Лайла ничего не утаивает – радовало, но вместе с тем и поражало, и даже пугало до безумия, потому что он еще никогда и ни с кем так не сближался. Иногда чувство возникшей близости переполняло его настолько, что инстинкт требовал отстраниться.
Но Лайла не допускала отстранения. Стоило ему высказаться о чем-либо поверхностно или проявить холодность, она принималась задавать вопросы, стараясь добраться до самой сути. Ей словно требовалась его душа – на меньшее она была не согласна.
Однако ни Лайла, ни Айвор не могли открыться полностью. Он не мог себя заставить говорить о родителях, а она мало говорила о сестрах. Когда Айвор поднял эту тему, она ответила:
– Ну, знаешь, у нас все было… как обычно бывает между сестрами. Как в любой семье.
– Ты часто с ними видишься? – спросил Айвор, высматривая подсказку в ее лице.
Она помотала головой.
– Слишком много дел, никак не получается… Анья очень занята при дворе, и не только, ее прекрасный голос хотят слышать везде. Насколько я знаю, у королевы Шарлотты она в любимицах. А Мира пишет в газетах о светских сплетнях. Ум у нее острый, но не злой, и она всегда стремится добраться до сути вещей. Она всецело занята этим. А у меня салон. Как тут найти время на встречи?
Больше она ничего не добавила, но за ее словами чувствовалась какая-то тайна, в которую она не желала посвящать Айвора. Он предположил, что это нечто более давнее, чем жизнь сестер в доме Марли, но допытываться не стал.
Он обожал вечера, когда Лайла приходила к нему, сидела на диване и тихим голосом рассказывала о себе. Иногда он со стыдом осознавал, что не слушает, а просто любуется ею. Наблюдает за тем, как она говорит, как пожимает плечами, как печалится или радуется, как выражает нетерпение. Его нисколько не злило, когда она была раздражена и глаза ее начинали сверкать. Напротив, он любил такие моменты, потому что в них она была живой.
В те дни, когда Лайла была занята в салоне и не могла приехать, он сам навещал ее в предрассветные часы. И в эти дни она была другой – не мягка и не уступчива; ней чувствовалось нервное возбуждение, и она жаждала лишь одного: тишины. Любовь их тоже становилась другой: в постели не было места неспешной нежности, но полыхало всеохватное пламя страсти, замешанное на страдании.
После встречи с Тиффани в Воксхолле и разговора с Джонатаном Марли Айвору казалось, что они живут как на вулкане. В любой день Джонатан мог вернуться, и в любой день они могли оказаться перед необходимостью срочно что-то предпринимать. Лайла осторожно предложила Сунилу покинуть страну, пока приставленный к ним сыщик ослабил хватку. Но они и слушать об этом не желали.
– Почему это Сунил должен уезжать? – горячилась Мэйзи.
– Нет, мэм, – поддержал подругу Сунил. – Не буду я сбегать. Я ничего плохого не сделал. Если я сбегу, то этим только докажу, что виновен. Люди будут говорить, что я поступил, как поступают все негодяи.
Смысла переехать в деревню тоже не было. Там темная кожа Сунила вызвала бы гораздо больше подозрений. Как ни крути, пока он был в розыске, он нигде не мог жить спокойно. Мэйзи и Сунил мечтали об одном: восстановить его доброе имя – и ни на что меньшее были не согласны. Айвор понимал их, но опасался, что они могут пожалеть об упущенной возможности, если дела примут скверный оборот.
Но с Лайлой время останавливалось, и Айвору удавалось держать свои страхи в узде. Он гнал прочь мысли о том, что рано или поздно они решат судьбу Сунила и ему придется уехать в Суссекс к матери.
Айвору часто казалось, что жизнь представляет собой непрерывную череду вызовов и обязанностей, попыток оборониться от чего-то, что может поглотить его без остатка, если он остановится. Но с Лайлой остальной мир отступал и воцарялось волшебство. Лайла позволяла ему забыться – и при этом была его опорой.
О, это выражение лица, когда он проникал в нее, – страстное и одновременно беспечное, такое, словно она нашла то единственное, что способно заполнить ее целиком и придать ей законченность. Ощущая, как она проживает каждый миг страсти, Айвор полнился силой и надеждами. Вместе они справятся со всем, что им ни выпадет.
Он не мог постичь одного: как можно обрести покой в сердцевине столь яростного и опасного вихря, когда они достигали апогея вместе.
 Глава 27 
Раскаты грома сотрясали ночь. Лайла ворочалась в постели: ей никак не удавалось устроиться поудобнее на горячих простынях. Снова громыхнуло. Она мучительно силилась открыть глаза, во рту пересохло.
После третьего удара Лайла проснулась. Она была ошеломлена, обнаружив, что у кровати стоит Айвор.
– Что такое? – бестолково спросила она, садясь. – Гроза?
– Кто-то стучит в дверь.
– В дверь?
Лайла была уверена, что это продолжение сна. Но во сне не бывает такой жажды. Она огляделась в поисках стакана воды, и взгляд ее упал на часы.
– О боже, начало пятого…
Она перевела взгляд на Айвора, потом, завернувшись в простыню, выбралась из постели.
Айвор сжал ее руку.
– Побудь здесь, дорогая, не волнуйся. Я посмотрю, что там… Черт, сейчас все слуги повскакивают. – Он торопливо поцеловал ее в макушку и вышел.
Насчет слуг он не ошибся, на лестнице уже звучали голоса. Лайла поняла, что не сможет снова лечь в постель и спокойно дожидаться его возвращения.
Она прошлась по комнате, открыла комод и вытащила ночную сорочку Айвора. На нем была винно-красная, а эта была темно-синяя. Она быстро накинула ее. Слишком длинная… Выйти из комнаты и показаться слугам Айвора в его ночной сорочке было бы отменной глупостью, однако.
Лайла на цыпочках выбралась из спальни. Стоя у лестницы, она услышала, как переговариваются несколько человек: Айвор, его экономка миссис Мэнфилд и кто-то еще – возможно, лакей. И еще один мужской голос, может быть, садовника или грума. Или камердинера Айвора?
Кто-то открыл парадную дверь.
– Мистер Айвор!
О боже, да это Мэйзи! В пятом часу утра. У нее начались схватки? Когда Мэйзи впервые появилась на пороге Лайлы, она была на седьмом или восьмом месяце. Ребенку было рано рождаться, но он уже просился в мир.
От волнения Лайла едва не бросилась вниз по лестнице, но ее остановил голос здравого смысла. Слуги, конечно же, знали, что она здесь, в доме, но все же не стоит вот так себя выставлять. Дело не в ней, а в Айворе. Лайла не имела ни малейшего представления, к чему привыкли его слуги. А вдруг, если она появится в таком виде – в ночной сорочке, ему придется сделать ей предложение. Она не может так подставить его. Но… это ведь Мэйзи!
  
Чувства Лайлы обострились до предела, сердце бешено билось.
– Что такое, Мэйзи? Что случилось? – раздался голос Айвора.
– С Сунилом случилось, сэр. С Сунилом!
Лайла услышала судорожный всхлип. Ох… Что же теперь?