Непристойные уроки любви

– Я не должен был прошлым вечером так говорить с тобой. Мне чудовищно жаль.
Она взглянула ему в лицо. Это были не те слова, которые она ожидала услышать. Она думала, что он вообще не заговорит об этом. И ей следовало бы обрадоваться тому, что он заговорил, следовало броситься в его объятия.
Но она не могла. Айвор попросил прощения, однако лицо его было каменным, а взгляд таким, будто он едва знал ее.
  
– Разумеется, в том, что произошло с Генри Олстоном, твоей вины нет, – голос его прозвучал глухо. – Так же, как и с Беддингтоном в его доме. Я знаю это. Я всегда это знал. Обвинять тебя было непростительно с моей стороны. – Слова его были холодными и формальными.
Лайла едва дышала. Айвор замолчал. Он не смотрел на нее. Оба стояли лицом к двери. Внезапно Айвор отошел к окну и стал смотреть на улицу, вцепившись пальцами в подоконник. Все это было скверно. Он попросил прощения, но все было скверно. Гораздо хуже, чем если бы он явился к ней охваченный яростью и обрушился на нее, как в прошлый вечер.
– У моих родителей был худший брак из всех возможных.
Слова Айвора застали Лайлу врасплох. Этого она точно не ожидала услышать. Она медленно подошла к другому окну и встала там.
– Я догадывалась, – наконец сказала она.
Айвор не рассказывал ей о своих родителях, но любовные похождения Бенджамина Тристрама были секретом Полишинеля. Все о них знали.
– Сначала мой отец скрывал свои интрижки, – голос Айвора сделался равнодушным, в нем не было ни горечи, ни гнева, ничего. – Но моя мать о них узнала. Из мести она… – Он запнулся, затем продолжил: – Мальчиком я видел толпу мужчин, ожидавших, когда горчичная ее оденет. Мужчины были в доме постоянно. Отец заходил в гостиную и обнаруживал там кого-то из них… – Он снова запнулся, и Лайла судорожно сглотнула. – Длилось это недолго. Мать просто хотела поквитаться. Но отец отбросил всякую скрытность и с тех пор демонстрировал своих любовниц всему свету. Особенно он любил приводить их туда, где находилась моя мать или кто-то, кто мог бы рассказать ей. Жалкая, мелочная злопамятность – вот что это было. Даже при том, что мать лишь хотела дать ему отпор. Даже при том, что она не делала ничего хуже того, что делал он.
– Я не знала. Я…
– Я не прошу тебя сочувствовать мне. – Его голос был так резок, что Лайла застыла и прижала пальцы к губам. – Я лишь рассказываю тебе, как все было. Я приношу извинения за вчерашний вечер. Я был совершенно не прав. Но дело обстоит так и никак иначе. Я не предназначен – никогда не был предназначен – для брака.
– Но я никогда не просила тебя о браке! – слова сами сорвались с ее губ; к глазам подступили слезы, и Лайла изо всех сил заморгала.
– Однако я его практически предложил.
Его слова повили в тишине. Каждый стоял у своего окна и смотрел на улицу. Сердце Лайлы билось так сильно, что, казалось, сейчас разорвется.
– Мы почти не знаем друг друга, – тихо проговорила она. – О каком браке ты говоришь?
На этот раз тишина длилась так долго, что почти обратилась в звук. Затем Айвор сказал:
– Думаю, иногда просто сердце подсказывает.
Она стиснула платье на груди. Иногда просто сердце подсказывает.
– Брак не для меня, мисс Марли, – снова заговорил он. – Я никогда не был к нему расположен. Я знаю, что брак делает с людьми. Я наблюдал его ужасы – малые и большие.
– Значит, мы не будем вступать в брак, – ее голос был так тих, что, казалось, Айвор ее не услышит. В горле жгло. В груди щемило.
– Я могу лишь попросить прощения.
– Не нужно, – все, что она смогла выговорить, вперившись немигающим взглядом в небо, залитое солнечным светом.
Айвор еще постоял у своего окна, потом Лайла услышала шаги: он направился к двери.
Он собирался уйти. Он сказал все, что намеревался сказать. И собирался уйти.
– Ты боишься, – произнесла она шепотом.
Айвор Тристрам боялся. Боялся, что все полетит к чертям. Боялся, что только к чертям все и может полететь. Как будто чем сильнее разгорались его чувства все эти недели, тем больше он укреплялся в уверенности, что все разрушится. Лайла хотела сказать, что ее чувства к нему тоже наполняли ее страхом. Она боялась потерять его, боялась, что с ним случится какое-то ужасное несчастье, что его любовь к ней угаснет, что для него с самого начала это было лишь мимолетное увлечение.
Она хотела сказать, что ее любовь к нему подобна страху. Но не находила слов.
Айвор остановился в дверях, но не ответил ей.
Лайла встряхнула головой.
– Мы должны действовать сообща, чтобы попытаться спасти Сунила.
– Я обещал, что сделаю все, что в моих силах. И сделаю.
– Вместе со мной.
– Конечно, вместе с тобой.
– Но что потом? – Она отвернулась от окна.
Айвор, стоявший в дверях, наконец-то смотрел ей в лицо.
– Я не думаю, что суд будет благосклонен к Сунилу.
Она стиснула руки.
– Дай мне один – сегодняшний – день, чтобы выяснить, что еще я могу сделать. А завтра… завтра, может быть, прокатимся в парке? – Холодность ушла из его черт, в голосе больше не было ни горечи, ни резкости. Одна лишь вежливость. Сейчас он говорил о делах.
Лайла скрипнула зубами и заставила себя улыбнуться, невзирая на боль в груди. О, в делах она знала толк.
– Разумеется, мистер Тристрам. – Сверкнув глазами, она присела в легком реверансе. – Я приеду в парк. Ни за что на свете не пропустила бы прогулку с вами.
Похоже, ее тон – к ее радости – задел Айвора. Губы его плотно сжались. Затем он кивнул и вышел из гостиной.
 Глава 31 
На следующий день Лайла наряжалась на прогулку в парк с особым тщанием. Она надела свою лучшую сатиновую амазонку. Амазонки обычно шьют из тканей темных цветов, чтобы на них не так сильно выделялись брызги грязи и пятна, и наряд Лайлы тоже был темным. Но не темно-зеленым, синим или коричневым – юбка была ярко-сиреневая, с каймой из желтых вышитых роз, а жакет – ярко-фиолетовый. Юбка, разумеется, была достаточно широкой, чтобы удобно было ездить в мужском седле. Амазонка идеально облегала фигуру, подчеркивая ее широкие плечи и тонкую талию. На ноги она натянула любимые джодпуры.
Из лошадей она выбрала Полли – после нескольких дней простоя та пребывала в игривом, озорном настроении.
Роджер в кружевной полумаске, как всегда, ехал следом. Вначале Лайла позволила Полли порезвиться и повыделывать свои любимые коленца, но потом, приструнив кобылку, подозвала Роджера.
Помолчав немного, грум сказал:
– Мисс Лайла, люди меня спрашивают, надену ли я на Брайтонские бега новую маску?
Черт, когда же прекратят судачить о ее участии в бегах? Она уже и думать забыла о них, но то и дело кто-нибудь напоминал. Внезапно ей подумалось, что было бы чудесно рискнуть, хотя бы для того, чтобы хорошенько позлить Тристрама, который не желал, чтобы она устраивала спектакль.
– На бега или не на бега, тебе нужна новая полумаска. С золотыми кружевами, думаю. Пошикарнее.
Роджер ухмыльнулся.
– Бетти поможет мне такую подыскать. – Он отчаянно покраснел. – Пусть и не видит, а все равно во всем разбирается.
Лайла покосилась на него. Роджер и Бетти!
– Да, удивительно, какое у нее острое зрение в своем роде. У Бетти потрясающие руки, – добавила она.
Теперь Роджер стал совсем пунцовым, и Лайла не смогла сдержать улыбки.
– Могу я поздравить тебя, Роджер?
Он выпрямился на своей низкорослой лошадке.
– Я бы никогда ничего не сделал без вашего разрешения, мисс Лайла. И сказать по правде, Бетти меня бы убила, если б я такое удумал.
  
Лайла рассмеялась.
– Да уж. Ну что же, я вас благословляю. Вы оба меня покинете?
– Нет, мисс Лайла. Мы бы ни за что от вас не ушли. Пока мы вам нужны. А вы… вы бы выкинули нас, если бы мы… если бы мы решили…
– Пожениться? Нет, дурачок. Конечно, я бы вас не выкинула. Ты не представляешь, как долго я ждала, что Уолшем и миссис Уильямс сойдутся, но подозреваю, что с Уолшемом случится апоплексический удар, если я об этом заикнусь. – Помолчав, она пробормотала: – Может, и стоит об этом заикнуться.