Измена. На острие боли (СИ)

А я сидела в ванной комнате своей квартиры и смотрела на две полоски.
Две.
Полоски.
Руки дрожали так, что тест едва не упал в раковину. Я перечитывала инструкцию — раз, другой, третий. Может, ошибка? Брак? Неправильный результат?
Купила ещё три. Разных производителей.
Все — положительные.
Я опустилась на холодный кафельный пол. Прижала колени к груди. Смотрела на эти полоски — и не могла дышать.
  
Беременна.
Снова.
Через пятнадцать лет — снова.
Как это случилось — я знала.
Три недели назад. После поездки на кладбище. Мы приехали ко мне, сидели до рассвета, разговаривали. О прошлом, о будущем, о том, что было и что могло бы быть.
А потом — он поцеловал меня.
Не так, как под яблоней — осторожно, неуверенно. По-настоящему. С голодом, который копился пятнадцать лет.
Я не остановила его.
Не хотела останавливать.
Ночь была долгой. Мы заново узнавали друг друга — тела, которые изменились, шрамы, которых не было раньше, седину, морщины, следы времени.
И всё равно — это был он. Мой. Единственный.
Тот, кого я любила. Ненавидела. Потеряла. Нашла.
Мы не думали о последствиях. Не предохранялись. В сорок лет — какая разница? Шансы минимальны.
Но — две полоски.
Чудо? Наказание? Испытание?
Я не знала.
АЛЕКСАНДР 
Она позвонила в шесть вечера.
— Приезжай. Нужно поговорить.
Её голос — странный. Не холодный, не тёплый. Другой.
— Что случилось?
— Приезжай.
Связь оборвалась.
Я бросил всё. Недописанные письма, недоделанные дела, недопитый виски. Выбежал из квартиры — той, которую снял после ухода от Элины. Прыгнул в машину.
Москва — в пробках. Праздничных, безнадёжных. Все ехали куда-то — к родным, к друзьям, к застольям.
Я — к ней.
Дорога заняла час. Шестьдесят минут — думать о худшем. Она передумала? Уезжает? Не хочет больше видеть меня?
Каждый вариант — как удар под дых.
Я не переживу — если потеряю её снова. Не теперь. Не после всего.
Она открыла дверь — бледная, с красными глазами.
— Что случилось?! — я схватил её за плечи. — Ты плакала?
— Нет. Да. Не знаю.
— Оксана, ты меня пугаешь.
Она отстранилась. Пошла в комнату. Я — за ней.
На столе — тесты. Четыре штуки. Все — с двумя полосками.
Я смотрел на них. Не понимал.
— Что это?
— Ты знаешь, что это.
Знал. Конечно — знал. Просто не мог поверить.
— Ты... беременна?
— Да.
Мир остановился.
Закрутился.
Взорвался.
— Как?! Когда?!
— Три недели назад. Ты — единственный. Других не было.
Она стояла передо мной — напряжённая, испуганная. Ждала — реакции, слов, приговора.
— Я... — голос сорвался. — Я не знаю, что чувствовать.
— Радость? Страх? Ужас?
— Всё вместе. И — ничего.
Тишина.
— Мне сорок лет, — сказала она. — Поздно. Опасно. После того, что было...
— Алёша.
— Да. Его сердце — врождённое. Может повториться.
— Или — нет.
— Или — нет. Но риск...
Я подошёл к ней. Взял за руки.
— Ты хочешь этого ребёнка?
Она молчала. Долго, мучительно.
— Не знаю, — прошептала наконец. — Боюсь. Боюсь хотеть.
— Почему?
— Потому что в прошлый раз — хотела. Всем сердцем. И — потеряла.
Слёзы текли по её щекам. Я вытирал их — ладонями, губами.
— Это — другой раз. Другие обстоятельства. Другие мы.
— А если...
— Нет «если». Мы справимся. Вместе.
ОКСАНА 
Он держал меня.
Крепко, надёжно. Как тогда — в другой жизни. Как я мечтала — все эти пятнадцать лет.
— Я рядом, — говорил он. — Слышишь? Каждый день, каждую ночь. Каждый визит к врачу, каждое обследование. Ты не будешь одна. Никогда больше.
Я плакала.
Не от страха — от облегчения. От того, что он здесь. Что не сбежал. Что сказал — «вместе».
— А если ребёнок... — я не могла закончить.
— Тогда мы справимся с этим тоже. Вместе. Но пока — не думай о плохом. Думай о хорошем.
— О каком хорошем?
Он отстранился. Посмотрел мне в глаза.
— О том, что у нас будет семья. Настоящая. Та, которую у нас украли пятнадцать лет назад.
Семья.
Слово — забытое, страшное, желанное.
— Я не умею, — сказала я. — Быть семьёй. Никогда не было.
— Научимся. Оба. С нуля.
Он опустился на колени. Передо мной — во второй раз за эти недели.
— Оксана. Я любил тебя — всегда. Даже когда думал, что ненавижу. Даже когда верил, что ты мертва. Ты — единственная женщина, которая была — моей. По-настоящему.
Его руки — на моих. Тёплые, живые.
— Выходи за меня. Снова. По-настоящему.
Я смотрела на него. На этого человека, который причинил мне столько боли. Который — сам страдал не меньше.
— Мы уже женаты, — сказала я. — Формально. Развода не было.
— Тогда — обновим. Клятвы, кольца, всё. Как в первый раз. Только — лучше.
— Почему — лучше?
— Потому что теперь мы знаем. Цену потери. Цену лжи. Цену правды. Мы — не те дети, которые женились пятнадцать лет назад. Мы — взрослые. Битые. Но — живые.
АЛЕКСАНДР 
Она молчала.
Долго — целую вечность. Я стоял на коленях, держал её руки и ждал.
Ждал приговора. Жизни или смерти.
— Да, — сказала она наконец.
Одно слово. Тихое, почти неслышное.
— Что?
— Да. Выйду. Снова. По-настоящему.
Я вскочил. Подхватил её — на руки, как тогда, когда носил через порог нашей первой квартиры.
— Саша! Поставь! Я тяжёлая!
— Не тяжелее, чем пятнадцать лет назад.
— Я постарела!
— И я. Мы — подходящая пара.
Она смеялась. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё — смеялась.
Первый раз за долгое время — я слышал её смех.
Тот самый. Который помнил. Который снился.
Мой воробей.
Мой.
Наконец-то — мой.
ОКСАНА 
Мы встретили Новый год вдвоём.
Без телевизора, без шампанского, без оливье. Просто — сидели у окна, смотрели на фейерверки и держались за руки.
— Двадцать шестой год, — сказала я. — Странно звучит.
— Будущее.
— Да. Будущее.
За окном — Москва взрывалась салютами. Люди кричали, пели, поздравляли друг друга.
А мы — молчали.
Потому что слова — не нужны. Когда рядом — тот, кто понимает без слов.
— Боишься? — спросил он.
— Да. А ты?
— До ужаса.
— Тогда мы — подходящая пара.
Он засмеялся. Обнял меня — крепко, так, что я чувствовала его сердце. Оно билось быстро, громко.
Как моё.
Как — наверное — то маленькое, которое только начинало биться внутри.
— С Новым годом, воробей.
— С Новым годом, великан.
Он замер.
— Ты помнишь.
— Всё помню. Каждый день, каждое слово, каждый поцелуй. Память — единственное, что у меня было. Там.
— Теперь — у тебя есть больше.
— Да. Теперь — есть.
АЛЕКСАНДР 
Куранты пробили двенадцать.
Первого января две тысячи двадцать шестого года — мы целовались.
Долго, медленно. Не с голодом — с нежностью. С обещанием, которое не нужно произносить вслух.
Я буду рядом.
Всегда.
Что бы ни случилось.
— Нам нужно к врачу, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга. — Как можно скорее.
— Завтра. Сегодня — отдыхаем.
— Я не смогу уснуть.
— Тогда будем не спать — вместе.
Мы легли на диван — она, прижавшись ко мне, я — обнимая её. Как раньше. Как тогда, в нашей маленькой квартире, когда мир был простым.
Мир не стал проще. Но — стал другим.
Лучше?
Не знаю.
Настоящим — точно.
ОКСАНА 
Я не спала.
Лежала, слушала его дыхание — ровное, глубокое. Он уснул — впервые за недели, наверное. Спокойно, без кошмаров.