Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)

И я нашел его. Чуть ниже, в другой петле. Здесь края были еще хуже — размозженные, синюшные. Пришлось иссечь скальпелем мертвую ткань, прежде чем сводить края.
Снова игла, снова шелк. Ткань была рыхлой, как мокрая бумага. Я понимал: герметичности нет. Я лишь сближаю края, давая природе призрачный шанс. Если кишки превратятся в кашу, если швы прорежутся — это конец. Никакой второй операции Шуйский не переживет.
  
— Воду! Еще! — потребовал я.
Я снова и снова промывал брюшную полость, вымывая остатки гноя и фибрина*, пока вода не стала относительно чистой.
(Фибрин — это нерастворимый белок плазмы крови, который играет ключевую роль в свёртывании крови и формировании тромба.)
Закончив, я наклонился к самому лицу Василия Фёдоровича. Принюхался.
Запах изменился. Тяжелый, сладкий дух гниения отступил. Теперь пахло сырым мясом, кровью, но больше всего пахло эфиром.
Я снова проверил зрачок. Сузился. Бог и правда был сегодня на моей стороне.
Теперь самое главное. Закрывать рану наглухо было нельзя. Там, внутри, всё еще оставалась инфекция. Если я зашью брюшину наглухо, гной снова скопится, начнется абсцесс, и Шуйский сгорит за сутки. Нужно было делать отток.
— Жгуты, — попросил я.
Я взял заранее скрученные полоски льняной ткани, пропитанные смесью топленого масла и меда — единственного доступного мне сейчас антисептика, который не даст дренажам присохнуть к ране. Аккуратно ввел их в разрез, подводя концы к местам ушивания кишки и в самый низ живота, где скапливалась жидкость.
— Шьем кожу.
Я наложил всего несколько швов, оставив между ними зияющие промежутки, из которых торчали концы льняных дренажей.
— Всё, — сказал я, положив на поднос собственной выделки иглодержатель. — Убирай эфир.
Лёва снял маску. Лицо Василия Фёдоровича было серым, заострившимся, но он дышал.
Я отошел от стола и ополоснул руки в тазу с окровавленной водой. Ноги гудели так, что казалось сейчас подломятся. Про спину вообще молчу… она казалась одеревеневшей.
Как только я вышел из гридницы, на меня навалилась свинцовая тяжесть. Адреналин, державший меня в тонусе последние часы, схлынул окончательно, оставив после себя лишь гудящую боль в ногах. Казалось, что я постарел лет на двадцать за этот час.
В коридоре меня ждали. Анна Тимофеевна, Ратибор Годинович, Глеб и Андрей Шуйский — все они замерли, боясь, как мне показалось, даже вздохнуть.
Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости.
— Операция, — на современный лад сказал я, — прошла успешно! — И по коридору пронесся общий выдох облегчения. Но я тут же поднял руку, останавливая преждевременную радость. — Но радоваться рано. Сейчас остаётся только ждать. Первые трое суток будут самыми тяжёлыми. Организм боярина истощён, и зараза сидела в нём слишком долго.
Я перевёл взгляд на Анну Тимофеевну. Она стояла, прижав руки к груди.
— Анна Тимофеевна, — сказал я мягко. — Мне нужно, чтобы с Василием Фёдоровичем постоянно кто-то находился. Ни на минуту не оставляйте его одного. Если начнёт метаться, бредить, если повязки промокнут слишком сильно или, не дай Бог, кровь пойдёт алая — сразу зовите меня.
— Конечно, Дима, — торопливо закивала она, делая шаг ко мне. Она порывисто обняла меня, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. — Я сама буду сидеть. И девок приставлю самых толковых. Спасибо тебе… Спаси тебя Христос.
Я лишь слабо кивнул, чувствуя, как силы покидают меня. Лёва стоял рядом и, кажется, держался на ногах только благодаря стене, к которой он прислонился.
— Анна Тимофеевна, — произнёс я. — Мне и моему другу… нам бы отдохнуть. Мы трое суток в седле, а теперь ещё и это…
Она тут же отстранилась.
— Ох, прости, Христа ради! Я совсем голову потеряла! — засуетилась она, поворачиваясь к слугам. — Глашка! Марфа! Живо готовьте покои! Те, что рядом с моими, чтобы лекарь близко был!
Она снова повернулась ко мне.
— Конечно, Дима, сейчас же всё будет готово. Спальня твоего друга будет рядом с тобой. Отдыхайте, милые, отдыхайте… Еду вам туда принесут, или вы позже спуститесь?
— Позже, — отмахнулся я. — Сейчас только сон.
— Иди, иди, — она подтолкнула меня к лестнице.
Перед тем как уйти, я ещё раз, уже более детально, объяснил ей, что именно нужно делать: как смачивать губы водой, как следить за дыханием. Она и ещё две служанки слушали внимательно, ловя каждое слово.
И вскоре мы с Лёвой поднялись наверх.
— Дима… — пробормотал Лева. — Я думал… там упаду. Когда ты кишки эти доставал…
— Забудь, — оборвал я его, доставая из своего саквояжа флягу с хлебным вином. — Не думай об этом. Честно, ты большой молодец, справился. Не каждый бы смог!
Я налил в два стакана мутноватой жидкости.
— Держи, — я протянул стакан другу. — Для успокоения нервов.
Лёва принял стакан двумя руками и залпом опрокинул в себя.
— Ух… крепкая, зараза.
Я тоже выпил, чувствуя, как огненная жидкость прокатилась по пищеводу и упала в желудок, разливаясь теплом по всему телу.
— Всё, спать, — стягивая сапоги скомандовал я. — Если что случится, нас разбудят, а пока… отбой.
Стоило моей голове коснуться подушки, как сознание выключилось, словно кто-то задул свечу.
Мне снился дом. Не терем в Курмыше, не боярские палаты, а моя старая добрая «двушка» в панельном доме. За окном шумел город… машины, трамваи, привычный гул двадцать первого века. На кухне работало радио, бормоча какие-то новости.
Мама стояла у плиты, что-то помешивая в кастрюле. Я сидел за столом, маленький, лет десяти, и болтал ногами.
— Дима, ты уроки сделал? — не оборачиваясь спрашивала она. Голос её был таким родным, тёплым, что у меня защемило сердце.
— Сделал, мам, — разглядывая узор на клеёнке отвечал я.
Она что-то рассказывала мне — про работу, про соседку, про то, что нужно купить хлеба. Слова её текли плавно, но я никак не мог уловить смысл. Я пытался вслушаться, понять, запомнить, но всё было тщетно.
— Мам, я не слышу… — хотел сказать я, но язык не слушался.
Внезапно картинка дёрнулась, пошла рябью. Мама обернулась, но вместо её лица я увидел размытое пятно.
Меня кто-то тряс, настойчиво вырывая из сладкого морока.
— Эй! Дима! Вставай!
Я с трудом разлепил глаза. И в полумраке комнаты надо мной нависала тёмная фигура. Инстинкт сработал быстрее разума — рука дёрнулась под подушку, ища нож, которого там не было.
— Тихо, тихо! Это я! — верно истолковав мои телодвижения возмутился Лёва. — С ума сошёл?
Лёву и меня учили одни и те же люди. И что-то мне подсказывало у него, как и у меня, рядом с кроватью всегда припрятано оружие.
Я моргнул, прогоняя остатки сна.
— Ты чего? — садясь на кровати, проворчал я. — Случилось чего? Шуйский?
— Да нет, тихо всё, — Лёва отступил на шаг, виновато почесывая затылок. — Ты это… живой там вообще? Я тебя минуту трясу, а ты только мычишь.
— Живой, — буркнул я, потирая лицо ладонями. — Долго спал говоришь?
— Светло уже давно, — Лёва переминался с ноги на ногу. — Я это… проснулся. Жрать хочу сил нет. Живот к спине прилип. А вниз один спускаться стесняюсь. Там слуги, бояре эти… Неловко как-то.
Я посмотрел на него с немым укором. Разбудить меня из-за того, что он стесняется пойти на кухню?
— Ты серьёзно? — спросил я.
— Ну, Дим… — протянул он. — Да и тебе Шуйского разве не надо проверить? Ты ж сам говорил, пригляд нужен.
Я вздохнул.
Проверить пациента действительно стоило, да и мой собственный желудок, услышав про еду, предательски заурчал.
— Ладно, — я спустил ноги с кровати. — Убедил. Дай только в себя приду.
  
Но перед этим я умылся ледяной водой из бадьи, которая мгновенно прогнала остатки сна, после чего быстро оделся. Чистая рубаха приятно холодила кожу, но голова всё ещё была тяжёлой.
Мы с Лёвой спустились вниз. И в трапезной, словно только нас ждал, сидел Андрей Фёдорович.