Рассвет русского царства. Книга 4 (СИ)

Я кивнул, чувствуя холодок, пробежавший по спине.
— Не подведу, боярин.
* * *
Сборы в обратный путь шли своим чередом. До отправки у меня ещё было несколько дней. Но сборы мы начали уже сейчас. Слуги проверяли телеги, упряжь, коней. Сразу выяснилось, что двух коней надо перековать. Сам я в этом не участвовал, а стоял на галерее второго этажа, наблюдая за этой суетой.
  
Честно, мыслями я был уже в Курмыше, прикидывая сколько работы накопилось за время моего отсутствия.
Взгляд мой блуждал, пока не зацепился за знакомую фигуру. Девушка в простом, но опрятном платке шла через задний двор, прижимая к бедру плетеную корзину. Что-то в её походке, в повороте головы показалось мне до боли знакомым.
— «Не может быть!» — я подался вперед, и ноги понесли меня вниз. Я сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, едва не сбив с ног какого-то зазевавшегося холопа с охапкой сена.
— Смотри, куда прешь! — гаркнул я на автомате и, не останавливаясь, рванул к поварне.
Она как раз выходила оттуда, поправляя сбившийся платок.
— Марьяна! — окликнул я, подходя ближе.
Девушка вздрогнула всем телом. Она замерла, и медленно, очень медленно повернулась ко мне.
— Привет, Митрий, — ответила она.
Прозвучало старое, давно забытое имя, которым меня звали только там, в прошлой жизни, до того, как я стал Дмитрием Григорьевичем. Она изменилась. Раздалась в бедрах, лицо округлилось, исчезла та угловатая девичья худоба. Теперь передо мной стояла молодая красивая женщина.
— У тебя всё нормально? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит этот вопрос после всего, что было.
— Да, просто… — она замялась, опустила глаза на свою корзину, а потом тяжело вздохнула. — Просто я знала, что ты здесь. И не хотела с тобой видеться.
— Почему? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
Она вскинула голову.
— Потому что люблю тебя, — бросила она мне в лицо.
Слова повисли в воздухе. Я открыл рот, пытаясь подобрать ответ, но в голове было пусто.
— Марьяна, я…
— Ничего не говори! — она резко выставила руку ладонью вперед, обрывая меня на полуслове. — Я не хочу слышать. — Она сделала паузу. — Прости. Просто… у меня всё нормально, Митрий. Правда. Ратибор Годинович помог Ване. Он теперь не просто подмастерье, а свою кожевенную мастерскую открыл. Шьёт сапоги, да такие, что и боярам не зазорно носить. Заказов много, деньги водятся.
Она говорила быстро, так словно пытаясь доказать, что она не жертва и что жизнь её сложилась.
— Дом, кровлю и новый забор недавно поставили, — продолжала она. — Живём мы, правда, на окраине Москвы, не в центре, но зато есть свой небольшой сад. Яблони посадили, вишню. Также Ратибор Годинович разрешил нам на его полях сеять пшеницу, за десятую долю с урожая. Так что хлеб свой, не покупной.
Я слушал её и кивал, чувствуя странную смесь облегчения и тоски.
Вдруг дверь поварни с грохотом распахнулась. На пороге возникла грузная повариха, уперев руки в боки.
— А, Марьянка! Что ж ты так долго языком чешешь⁈ — зычно крикнула она. — У тебя ж дочь, дитя малое дома поди уже плачет! Давай быстрее яйцо бери и беги домой, пока муж не хватился!
Я стоял и смотрел на Марьяну. Она покраснела, а повариха, наконец заметив мою богатую одежду и тяжелый взгляд, ойкнула и шмыгнула обратно в дверь.
В голове защелкали шестеренки. Медицинский цинизм сработал быстрее эмоций.
Прошёл почти год. Точнее, около десяти-одиннадцати месяцев с тех пор, как мы… В общем, срок идеальный.
— Иди за яйцом, — сказал я. — Жду тебя за воротами.
Марьяна кивнула, не поднимая глаз, и юркнула в поварню.
Я вышел за ворота, прислонился спиной к теплому дереву частокола. И ждать пришлось недолго. Минут через пять скрипнула калитка, и Марьяна вышла на улицу.
Я отлип от стены и преградил ей путь.
— Дочь от меня? — прямо спросил я.
Она замерла.
— Не знаю… — выдохнула она едва слышно, а потом, оглянувшись по сторонам, добавила почти шепотом: — Скорее всего, от тебя. Мы тогда с Ваней… не были близки. Он пил, и я не спала с ним.
— Как назвали? — дрогнувшим голосом спросил я.
— Анфиса, — ответила Марьяна.
Я хотел что-то сказать, предложить помощь, денег, защиту… Но она снова перебила меня, и на этот раз в её взгляде была мольба.
— Послушай, Митрий. Я прошу тебя, не вороши прошлое. Ваня… он души в Анфисе не чает. Он думает, это его дочь. Любит её больше жизни, на руках носит, пылинки сдувает. У нас всё наладилось. Дом полная чаша, работа есть, уважение людское.
Она сглотнула, и по щеке её скатилась одинокая слеза.
— И… люблю я тебя, дура, до сих пор люблю. Но пойми, он хороший. Он стал другим человеком. Он заботится о нас, не пьет, не бьет. Он мне мужем стал настоящим.
Она шмыгнула носом и вытерла щеку краем платка.
— Прошу тебя, Митрий. Оставь нас в покое. Не ломай нам жизнь. Если ты сейчас влезешь… Ваня не переживет. И я не переживу. Пусть всё остается, как есть.
Я задумался. Честно, не знаю сколько времени мы простояли так.
— Хорошо, — с трудом сказал я. — Я тебя услышал, Марьяна.
Она облегченно выдохнула, и плечи её опустились.
— Спасибо, — прошептала она.
— Живите счастливо, — добавил я. — И… если вдруг беда какая, совсем край… Найди способ передать весточку. Через Ратибора. Помогу.
Она грустно улыбнулась, покачала головой.
— Прощай, Митрий.
Она развернулась и пошла прочь по пыльной улице, не оглядываясь. Я стоял и смотрел ей вслед, пока её фигурка не скрылась за поворотом.
 Глава 11 
— Твоя это дочь, — раздался спокойный голос рядом.
От неожиданности я вздрогнул и резко обернулся. Рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висел нож, но, когда из тени частокола появилась фигура Глеба, сына Ратибора, отпустил рукоять.
— Подслушивал? — с раздражением спросил я.
— Стоял за стеной у ворот, — ответил он. Но в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Только какая-то странная, взрослая серьёзность, которой я раньше за ним не замечал. — Слышал всё. От первого до последнего слова.
Он помолчал, снова бросив взгляд на дорогу, а потом перевел глаза на меня.
— Твоя это кровь, Дмитрий. Тут и гадать нечего. Ей хоть и всего несколько месяцев от роду, но я сам видел. Да и матушка моя уверена.
— Видели? — переспросил я.
— Чернявая она, — кивнул Глеб, — как вороново крыло. И глаза твои. Да и вообще… похожа она очень. Ванька-то русый, да и Марьяна светлая. А девка… вылитый ты. — И с усмешкой добавил: — Только маленький.
Я прислонился спиной к бревнам частокола и закрыл глаза.
— Почему мне не сообщили? — спросил я, открывая глаза и глядя на Глеба. — Почему я узнаю об этом только сейчас, случайно, на заднем дворе?
Глеб вздохнул и почесал переносицу.
— Я хотел, — признался он. — Как только понял, сразу хотел тебе весточку послать или сказать при встрече. Но отец запретил.
— Ратибор? — удивился я. — Почему?
— Потому что он мудрее нас с тобой, — ответил Глеб, и в его тоне прозвучало уважение к отцу. — Он сказал мне: «Не лезь, Глеб, в это дело. Никому от правды сейчас легче не станет».
Он подошёл ближе, понизив голос, словно нас могли услышать даже здесь, за воротами.
— Сам подумай, Дмитрий. Как церковь к этому отнесётся? Варлаам, хоть и свой человек, но игумен. А другие попы? Тебе-то, может, и ничего не будет, откупишься или покаешься. А Марьяне? Ты о ней подумал? Её же со свету сживут. Блудница, мужняя жена… Камни в спину полетят. А ребёнку каково расти будет с клеймом ублюдка? — Крыть было нечем. — Да и тебе самому, — продолжил Глеб, глядя на меня с прищуром, — сладко не будет. Ты только-только в дворяне выбился, Строгановым стал. Ещё не успел в новом звании укрепиться, как уже по чужим жёнам пошёл? Как думаешь, хорошо будет, если по всей Москве такие слухи поползут? Что новый дворянин, любимец Шуйского, чужих жён в кровати валяет?