Не твоя жертва (СИ)

Не говоря больше ни слова, Арман развернулся и направился к машине. Его шаги были твердыми, но внутри все бушевало.
Лена стояла как вкопанная. Сердце колотилось где-то в горле, гулко отдаваясь в висках. Губы горели. Не болью, а странным, навязчивым жаром от его прикосновения. Отпечаток его поцелуя, его запах, ощущение его рук на плечах — все смешалось в голове в оглушающий вихрь. Она машинально поднесла пальцы к губам.
  
Рев мотора вырвал ее из оцепенения. Черный внедорожник тронулся, подняв легкое облачко пыли, и покатил по проселочной дороге, скрываясь за поворотом, увозя с собой источник ее страха и... чего-то еще нового, необъяснимого.
Лена медленно развернулась и пошла обратно к избушке Марфы. Старые половицы скрипели под ее ногами. Предстояло провести здесь неизвестное количество времени…
Дни? Недели?
Еще и под присмотром странной старухи с ледяными глазами, в ожидании возвращения оборотня, который клялся не отнимать детей и называл ее своей "истинной парой". Мир перевернулся с ног на голову. И в этой новой, шаткой реальности, под жаром нежданного поцелуя на губах и с щемящей осторожностью в сердце, ей предстояло найти опору. Хотя бы на время. Сколько она тут пробудет? Кто бы знал...
  
24 Переход
 
Тяжелый металлический привкус отвара еще долго стоял во рту, заставляя Лену морщиться после каждого глотка. Она поставила пустую кружку на грубо сколоченный стол и с отвращением провела языком по небу, пытаясь согнать стойкую горечь.
— Обязательно каждый день пить эту гадость? — спросила она, бросая взгляд на Марфу, которая возилась с пучками сухих трав.
Старуха обернулась, ее ледяные глаза без тени снисхождения впились в Лену. Голос прозвучал сухо, как шелест осенней листвы:
— Хочешь выжить сама и выносить щенков здоровыми — пей. Воля Природы капризна, а твое тело — хрупкий сосуд для силы, которая в нем растет. Не навреди себе упрямством.
Лена вздохнула, смиряясь. Прошло больше недели с той странной, переворачивающей все встречи у машины. Слов Армана: "Наших щенков... Мы будем растить их вместе... Ты — их мир..." Они звучали в ее голове навязчивым эхом, сталкиваясь с воспоминаниями о его жестокости, о подвале, о Денисе, о том, как он ворвался в ее дом, о страхе, который был ее постоянным спутником. Эта дисгармония не давала покоя.
Неужели можно так измениться? — мысль крутилась снова и снова. — Или это лишь маска? Стратегия?
Ведь он получил то, что хотел: она согласилась остаться, ее отряд будет отпущен. Но в его глазах тогда... в том поцелуе... в этом странном, почти благоговейном вдохе ее запаха... не было прежней хищной спеси, властного обладания. Было что-то иное. Уязвимое? Искреннее? Страх потерять детей?
Волки дорожили потомством, да. А Марфа говорила, что по запаху их двое. Двойня у оборотней — редкость неслыханная. Может, это и объясняет такую внезапную "заботу"? Марфа поила ее отварами и пичкала калорийной едой, словно откармливала к празднику. Но отрицать улучшение было нельзя: слабость отступала, уступая место настороженной бодрости, апатию сменяла тягучая, изматывающая скука.
Марфа строго-настрого запретила нагрузки и выходы из дома днем.
"Лишние глаза не нужны", — бросала она, когда Лена робко поглядывала на дверь, мечтая хотя бы о пяти минутах на пороге под солнцем.
Деревня хоть и далеко, но чужие запахи, чужие взгляды могли принести беду. Пленница в четырех стенах, пропитанных запахом трав и старости — так проходили ее дни. Она ловила себя на том, что считает трещины на потолке, слушает скрип половиц, ждет... Чего? Его возвращения? Или конца этого месяца?
Вечером, когда тени уже сливались в сплошную синеву, Марфа вдруг резко оторвалась от сушки кореньев. Ее костлявые пальцы сжали край стола, взгляд, обычно такой пронзительный, стал рассеянным, устремленным куда-то вовнутрь или сквозь стены. Лена почувствовала легкий холодок у основания позвоночника — знакомое предупреждение, обострившееся с беременностью.
— Собирайся, — бросила старуха неожиданно, уже хватая с полки заплечную сумку из грубой кожи. — В лес. Сейчас.
Лена нахмурилась:
— Зачем? Ты же говорила...
— Говорила, говорила, — отмахнулась Марфа, ее голос звучал резко, с непривычной ноткой тревоги. Она метнула быстрый взгляд на Лену, оценивающий, будто проверяя что-то. — Забыла показать кое-что важное. Жизненно важное. И время... время поджимает. Идем.
Протест замер на губах Лены. Холодок у позвоночника усилился, превратившись в мелкую дрожь. Звериное чутье, дарованное жизнями внутри нее, кричало о скрытой угрозе в этом внезапном решении. Но спорить с Марфой было бесполезно.
Луна, холодная и безразличная, заливала лес серебристо-голубым светом, превращая знакомые очертания деревьев в фантасмагорические силуэты. Тени были густыми, чернильными. Марфа шла безошибочно, ее худая фигура скользила по едва заметной тропе с потрясающей для ее возраста легкостью. Лена следовала за ней, стараясь не отставать. Ее городское ночное видение, усиленное тренировками "Призрака", адаптировалось, но лесные запахи: влажная земля, хвоя, гнилушки, что-то звериное — обрушивались на нее лавиной, непривычной и немного ошеломляющей. Она ловила себя на том, что инстинктивно прислушивается к каждому шороху, каждому скрипу ветки, анализируя его источник — зверек или?..
Марфа вдруг резко остановилась, не возле какого-то растения, а посреди тропы. Она замерла, как изваяние, слегка наклонив голову. Не к земле, а в сторону... в сторону их оставленного дома. Ее спина напряглась.
— Лена, — ее шепот был резким, как удар ножом в тишине. Она не оборачивалась. — Видишь эти цветы? Желтые головки?
Лена машинально опустила взгляд. У самого края тропы, в лунном свете, росли невзрачные цветы с мелкими, ярко-желтыми соцветиями, похожими на затвердевшие солнышки.
— Бессмертник, — продолжила Марфа, наконец обернувшись. Ее лицо в лунном свете казалось вырезанным из старого дерева, глаза горели тревожным огнем. Она нагнулась, сорвала несколько стеблей и сунула их Лене в руки. Запах был сильным, пряным, лекарственным, с горьковатой ноткой. — Запомни его. Запомни крепко. Для тебя сейчас — яд. Ни есть, ни заваривать. Никогда. Но... — она шагнула ближе, ее пальцы сжали запястье Лены с неожиданной силой. — Его запах... он глушит. Перебивает запах беременной самки. Натирайся. Им. Сейчас же. Быстро! Пахучие точки — шея, запястья, — голос Марфы потерял всякую медлительность, в нем звучала холодная, безжалостная команда. — Запах цветов выветрится через час, но их маска... она продержится немного дольше. Этого может хватить.
Лену будто обдали ледяной водой. Холодок в спине превратился в ледяную иглу, вонзившуюся под сердце.
— Что? Зачем? — прошептала она, но пальцы уже лихорадочно мяли жесткие стебли, выжимая сок, ощущая липкую смолу. Страх, знакомый и острый, сжал горло.
Марфа не отвечала. Она стояла, отвернувшись от Лены, лицом в ту сторону, откуда они пришли. Ее поза была позой зверя настороже, уловившего первый, едва заметный звук опасности. Она втянула воздух носом, долго, шумно, всем существом вслушиваясь в ночь. Когда она наконец повернулась обратно, в ее ледяных глазах не осталось сомнений, только жесткая решимость и предупреждение:
— Потому что к нам идут. Оборотни. Чужие. Я их чувствую. Идут сюда. Спеши, девочка. У нас мало времени.
  
25 Искра
 
Арман стоял как вкопанный перед почерневшим остовом здания. От былого величия его клуба остались лишь обугленные балки, зияющие как ребра мертвого зверя, и едкий, сладковато-горький запах гари, въевшийся даже в одежду. Ярость, холодная и всепоглощающая, клокотала в нем, рвалась наружу рыком. Его когти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Это был не просто поджог. Это был выстрел в упор. В самое сердце его власти.
  
Крысы. Те самые, что до сих пор лишь шебуршались в темноте, осмелели. Сделали решительный шаг. И этот шаг был по его лицу. Злило не только предательство, но и слепота.