Не твоя жертва (СИ)

— Лена... Он просто пошутил, — его голос звучал хрипло, непривычно тихо. Он боялся даже дышать громко, чтобы не спугнуть ее хрупкое равновесие.
Она не ответила. Просто медленно, как в трансе, повернулась к кровати, легла на бок, лицом к стене, и натянула одеяло до подбородка. Тело ее сжалось в комок. Через несколько минут дыхание стало глубже, ровнее, но неестественно тяжелым — сон захватил ее мгновенно, как защитная кома от невыносимой реальности.
  
Денис, все это время прижавшийся к стене, словно пытаясь стать ее частью, выдохнул.
— Я посижу в коридоре? — прошептал он, бросая жалкий взгляд на Армана. — На всякий случай. Если что... позовешь.
Арман лишь кивнул, не отрывая взгляда от сжавшейся фигуры Лены. Он опустился в кресло у окна, откинув голову на жесткую спинку. Адреналин от схватки с медведем и последующего шока от его дикого предложения медленно отступал, оставляя за собой пустоту и чудовищную усталость. Веки налились свинцом. Сознание поплыло.
Метка... Она нужна ей, как воздух. Как кровь. А я... Я не могу заставить ее. Не смею даже просить. После всего...
Мысли путались, сливаясь с накатывающими образами. Он видел ее не в больничной пижаме, а в том тонком платье из сна в избе Марфы. Видел, как оно сползает с ее плеч, обнажая кожу, горячую и бархатистую под его ладонями. Видел ее глаза не испуганные, а темные, глубокие, полные... нет, не страха — желания. Ее губы, приоткрытые в тихом стоне, когда его пальцы скользнули ниже, к тому месту, где пульсировала жаром, влагой ее суть. Он чувствовал ее вкус на своем языке, сладкий и соленый одновременно, опьяняющий. Слышал ее прерывистое дыхание, переходящее в крик, когда волна накрывала ее. А затем резкую, животную потребность вонзить в нее клыки, пометить, сделать своей окончательно и бесповоротно.
Арман резко дернулся всем телом, как от удара током, и открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Он сидел в кресле, в той же больничной палате. Но атмосфера была иной. Воздух стал густым, тягучим, пропитанным знакомым, сводящим с ума ароматом — чистым возбуждением, смешанным со страхом и стыдом. Сильным, почти осязаемым.
Он повернул голову. Лена сидела на кровати. Не лежала, а именно сидела, поджав колени. Больничная рубашка была расстегнута на одну пуговицу у горла, обнажая начало алой метки. Ее лицо пылало ярким румянцем, доходящим до корней волос и спускающимся на шею. Глаза, огромные и темные, были прикованы к нему. В них читалась буря: панический стыд, растерянность, и... немой вопрос. Немая мольба. Губы ее дрожали.
— Арман... — ее голос был хриплым шепотом, едва слышным. Она сглотнула, пытаясь собраться. — Я... Мне... — замолчала, не в силах подобрать слова. Ее рука непроизвольно легла низко на живот, потом скользнула чуть ниже, между бедер, и сжалась в кулак на тонкой ткани пижамных штанов. — Там... — она выдохнула, сжимая веки, не в силах выдержать его взгляд. — Мне так жарко... Там… пульсирует. Я не могу... Это невыносимо. С тех пор... как отец ушел. Как будто... горит.
Он понял. Слишком хорошо понял. Это был отзвук его сна? Эхо их неразрывной связи, обостренной стрессом и близостью? Или просто ее тело, измученное страхом и беременностью, взбунтовалось? Неважно. Важно было то, что он видел: ее муку. Ее невозможность справиться с этим одной. И немой крик о помощи в ее глазах.
Она просит. Не словами, но всем своим видом. Боги... — мысль пронеслась, горячая и опасная.
Он поднялся с кресла. Движение было плавным, контролируемым, но внутри все дрожало. Он подошел к кровати, остановившись в шаге от нее. Его тень накрыла девушку.
— Лена, — его собственный голос звучал чужим, натянутым от сдерживаемой силы. Он смотрел на ее опущенную голову, на трепещущие ресницы. — Хочешь... я помогу тебе? Снять... напряжение?
Она медленно подняла на него взгляд. В ее карих глазах не было былого льда или ненависти. Был страх — животный, первобытный страх перед ним, перед его силой, перед памятью о насилии. Но под ним — та же невыносимая потребность, что изводила ее изнутри. Она искала в его глазах ответ. Искала правду.
— Ты... — она сглотнула ком, голос сорвался. — Ты не сделаешь мне больно? Снова?
Вопрос ударил его сильнее кулака медведя. Он увидел в ее глазах не просто вопрос — всю ее травму, весь ее ужас, сконцентрированный в этой одной фразе. Снова. Это слово переломило что-то внутри.
Никогда. Никогда больше. Клянусь своей жизнью, жизнью наших детей, всем, что у меня есть.
— Никогда, — прошептал он. Голос был хриплым, но каждое слово падало ясно, как клятва, высеченная в камне. — Никогда, Птичка. Больше никогда.
Она смотрела ему в глаза, долго, пронзительно. Искала ложь. Но находила только ту самую стальную решимость и... боль. Боль за нее. Потом ее ресницы дрогнули. Она кивнула. Один раз. Коротко. Почти незаметно. Согласие.
Его рука, прежде чем он осознал движение, поднялась. Не чтобы схватить, а чтобы коснуться. Кончики пальцев легонько, с невероятной осторожностью, коснулись ее пылающей щеки. Кожа под пальцами горела. Арман не помнил, как оказался рядом. Как его колени уперлись в край матраса. Мир сузился до точки — до ее глаз, до ее губ, до этого кивка. Он наклонился. Медленно, давая ей время отпрянуть, крикнуть, ударить. Она не сделала ничего. Только смотрела.
Его губы коснулись ее губ. Легко, неуверенно, вопрошающе. Не поцелуй насильника, не поцелуй хозяина. Поцелуй просящего прощения. Поцелуй человека, стоящего на краю пропасти и видящего единственный мост — ее доверие.
Она не ответила сразу. Замерла. После ее губы дрогнули под его. Сдались. Отозвались. Сначала робко, неумело. Потом сильнее. Глубже. Выдох вырвался у нее, не стон, а скорее... облегчение. Ее руки поднялись, запутались в его волосах, притягивая ближе.
Арман почувствовал, как что-то внутри него с грохотом рушится. Стена. Ледяная стена, возведенная между ними. Ее ответный поцелуй, ее руки в его волосах — это было больше, чем согласие на близость. Это было начало капитуляции перед связью. Перед ним.
Она позволяет... Она хочет...
Он не сдерживался больше. Его поцелуй стал глубже, увереннее, но все так же осторожным. Он чувствовал вкус ее слез — соленый. Ее желания — сладкий. Его руки скользнули с ее лица вниз к вороту рубашки. Пальцы нащупали ткань, дрожа от нетерпения и страха сделать что-то не так. Он потянул. Пуговицы расстегнулись одна за другой под его дрожащими пальцами, обнажая гладкую кожу груди, упругие, изменившиеся формы под тонкой тканью лифчика. Ее дыхание участилось, прерывистые вздохи смешивались с его хриплым рычанием где-то глубоко в груди. Он наклонился, целуя ее шею, обнаженное плечо, чувствуя, как под кожей пульсирует его метка, отзываясь на его прикосновения жаром.
Он забрался на кровать осторожно, стараясь не давить на нее весом, продолжая покрывать ее лицо, шею, плечи поцелуями. Его рука скользнула под расстегнутую рубашку, ладонь легла на ее живот, почувствовав под тканью твердую, теплую выпуклость — их детей. Волна нежности, острая и всепоглощающая, смешалась с желанием.
Мои. Все мое. Моя Пара. Мои щенки.
Лена выгнулась под его прикосновениями, тихий стон вырвался из ее груди. Не от боли. От нахлынувшего ощущения, от сдачи контроля, от странной пугающей безопасности в его объятиях. Ее руки скользнули по его спине, впиваясь в ткань рубашки, притягивая его еще ближе, растворяя последние сантиметры между ними. Воздух палаты гудел от их прерывистого дыхания, от запаха их желания, от немого обещания того, что должно было случиться дальше.
    
55 Всегда
 
Их дыхание сплелось в единый прерывистый ритм, наполняя тишину палаты шелестом и гулом крови в ушах. Арман чувствовал каждое биение ее сердца под своей ладонью, прижатой к ее животу — этот твердый, живой компас их будущего. Его губы скользили по ее шее вдоль пульсирующей алой метки, вызывая тихие, сдавленные стоны. Его пальцы, дрожащие от сдерживаемой силы и нежности, наконец нашли край лифчика. Не рванул, не сорвал. Словно распуская невидимые узлы, он расстегнул застежку. Ткань упала, обнажив тяжелую изменившуюся грудь, чувствительные, налитые соски. Его дыхание перехватило.