Золотая красота (ЛП)

Я забываюсь сном на какое-то время, но просыпаюсь от того, что свет в комнате изменился и кто-то стоит надо мной. Неоновая лампа всё еще жужжит, но солнце, должно быть, зашло, пока я спал. У моей постели стоит женщина постарше в белом врачебном халате со строгим выражением лица. Ее золотистые волосы на несколько тонов темнее, чем у Ру, и подстрижены в каре. Я видел ее в Брукхейвене — сумка прижата к боку, взгляд устремлен прямо перед собой, целеустремленная, как марширующий солдат. Доктор Пайпер Адэр, мать Ру.
  
Ее проницательные глаза изучают мое лицо, больничный халат, прикрывающий грудь, и запястья, зажатые в ее наручниках. Готов поклясться, в ее взгляде мелькает тень удовлетворения от того, что я беспомощен.
— У меня нет лихорадки, — говорю я сквозь зубы. — Вены не чернеют. Своих глаз я не вижу, но готов поспорить, они не красные. Снимите с меня эти наручники. Сейчас же.
Доктор Адэр молчит мгновение.
— Каковы ваши планы на будущее, мистер Леджер?
Мое лицо остается неподвижным, хотя брови так и норовят поползти вверх. Планы? Она что, мой школьный куратор?
— Думал проехаться с рюкзаком по Мексике. Посмотреть на Эйфелеву башню. Баллотироваться в президенты.
Глаза доктора холодные, как у рептилии.
— Башня — это не просто больница. Это здание — убежище для выживших, где людям дают дом и шанс снова приносить пользу обществу.
— Я скорее буду жрать стекло. Верните мои вещи, и я пойду своим путем. — я гремлю наручниками о поручни кровати. Доктор на мгновение округляет глаза.
— О, я не предлагала это вам, мистер Леджер. Пока нет. Я помню вас по прежним временам, и не уверена, что «польза обществу» была одной из ваших сильных сторон.
Я не могу поднять руку, но могу поднять средний палец, что я и делаю. Доктор Адэр одаривает меня короткой безрадостной улыбкой.
— Как пожелаете, — говорит она, отворачивается от моей кровати и направляется к двери.
— Эй! Эй! Снимите эти наручники!
Доктор Адэр оглядывается через плечо.
— Боюсь, ради безопасности моих жителей я не могу этого сделать.
— Я не заражен! — рычу я.
— Я и сама это вижу, но также вижу, что вы агрессивны и непредсказуемы. Когда вы докажете мне, что способны проявлять самоконтроль и уважительное отношение, мы сможем поговорить снова.
— Я с вами ни о каком дерьме говорить не буду! — кричу я. — Я не просил привозить меня в Башню и не останусь здесь ни на секунду дольше!
Но ответом мне служит лишь эхо ее шагов.
За те пятнадцать месяцев, что прошли с конца света, я оказывался запертым в машинах, пока Оскверненные пытались проломить двери; я был прижат к крышам зданий, пока Мутанты рыскали внизу. Но никогда я не чувствовал такой ярости и паники, как сейчас. Я бы предпочел встретить орду Оскверненных и Мутантов на своих двоих, чем быть там, где я сейчас — прикованным к кровати, без одежды и оружия.
Это не больница. Это больная, извращенная тюрьма, а я — крыса в западне.
Глава 3
РУ
— Я сказал: прочь!
Амелия, женщина лет пятидесяти с рыжими кудрями, тронутыми сединой, отпрыгивает от двери Дексера и спешит к себе. По пути она проходит мимо меня, ее глаза округляются от ужаса.
— Этот новенький совсем не любезен, — шепчет она и юркает в свою комнату.
Я смотрю на дверь Дексера, и чувство вины скребет внутри. Он орал всю ночь, пока двое санитаров не вкололи ему седативное. Пришлось звать мужчин, потому что Дексер так метался, что даже в наручниках умудрился съездить одному из них ногой в живот. Все кругом твердят, какой Дексер Леджер дикий и неблагоразумный, но разве у него нет причин для гнева? Мы используем наручники только тогда, когда подозреваем заражение, а сейчас уже ясно, что Дексер чист.
Если бы решала я, его бы выпустили еще вчера, но без ключей я мало что могу сделать, кроме как попытаться воззвать к его рассудку.
Я вхожу и останавливаюсь в паре шагов от кровати. Дексер растрепан, лицо багровое от ярости.
— Я понимаю ваше разочарование, но не стоит кричать на других пациентов.
— Тогда я буду кричать на тебя, — шипит он, скаля зубы. — Это место — сущий ад, а вы все гребаные психи.
Я делаю глубокий вдох. Если бы он только успокоился, мама бы увидела, что он не опасен.
— Клянусь, мы лишь пытаемся помочь. Вам оказали помощь. Дали еду. Кров. Это безопасное место. Вас никто не пытает и не собирается съесть.
— Я хочу уйти! — ревет он, дергая запястьями. Он так неистово сражался с оковами, что содрал кожу. Кровь сочится и капает на пол. Пока это лишь поверхностные раны, но если он продолжит, то может задеть вены.
— Пожалуйста, прекратите. Вы же калечите себя. — я тянусь к его руке, но он сжимается, глядя на меня как на хищника, хотя он вдвое крупнее и сильнее. — Если вы просто успокоитесь и выслушаете наше предложение, вас больше не будут запирать.
Он продолжает метаться.
— Мне ни хрена не предлагали. Я скорее вскрою себе вены, чем перестану драться за выход из этой тюрьмы.
Мои пальцы сжимаются в кулаки, к горлу подступает тошнота. То, что мы делаем с Дексером, — неправильно. Раньше люди тоже просыпались в Башне в смятении, но все они были достаточно рассудительны, чтобы выслушать маму и осмотреть жилые сектора, прежде чем решить — остаться или уйти. Если люди хотели уйти, их отпускали, накормив и снабдив припасами. Без всяких обид.
Глядя на него, я понимаю: словами его не прошибить. Если он так сильно хочет на волю, мы должны его отпустить.
— Простите. Вы правы. Я посмотрю, что можно сделать, чтобы вытащить вас отсюда. Только, пожалуйста, пообещайте больше не вредить себе.
Он замирает на мгновение и смотрит на меня сквозь упавшие на глаза темные волосы.
— Ты достанешь ключи и отпустишь меня?
— Я поговорю с мамой. Она очень занята, это может занять весь день, но я вытащу вас. А теперь, позвольте мне перевязать ваши запястья?
Он медленно кивает. Я приношу бинты и обрабатываю его раны.
— Несмотря на то, как это выглядит, клянусь, мы не тюрьма. Мы просто помогаем людям.
Дексер кривит губы. Он не верит. Что ж, я докажу это делом.
Мама проводит в лаборатории всё утро и большую часть дня. Она ищет лекарство от Осквернения. Мне хотелось бы сказать об этом Дексеру, но мы не раскрываем это посторонним. Мама говорит, что не хочет давать людям ложную надежду, ведь вирус сложный и до прорыва еще далеко. Но именно эта надежда поддерживает жителей Башни. Мы все работаем ради общего блага.
Я не смогла бы поговорить с ней в лаборатории, даже если бы захотела. Туда допускаются только она и двое старших техников из-за огромного риска заражения при работе с культурами тканей.
Ближе к вечеру мама выходит заняться административными делами: сверяет списки припасов и медикаментов. Она не будет готова к диалогу, пока не закончит всё это и не изучит истории болезней. Это займет часы, поэтому я дожидаюсь конца смены и иду ее искать.
Я нахожу ее на пятнадцатом этаже, в отделении для постоянных жителей. Мы держим их отдельно от вновь прибывших выживших. Раньше я гадала, почему, а теперь понимаю: наверное, чтобы их не тревожил шум, который поднимают такие, как Дексер.
Мама аккуратно причесана, на ней белоснежный халат.
Я подхожу с робкой улыбкой.
— Мам, можно поговорить о Дексере Леджере?
Она не отрывает взгляда от документов.
— О ком?
— О новом пациенте.
Ее губы сжимаются в недовольную линию.
— Он снова доставляет хлопоты? Я велю санитарам снова вколоть успокоительное. Еще пара дней в постели, и он будет готов слушать голос разума.
  
— Пожалуйста, не надо. Он и так нас ненавидит за то, что мы сделали с ним, он только сильнее будет калечить себя, пытаясь вырваться.
Мама поднимает на меня недоуменный взгляд.