Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме

Из всего обустройства в той квартире я разве что завесила окна полотнами искусственного шелка, когда мне в голову пришло, что на меня хорошо подействует золотистый свет; я не потрудилась как надо утяжелить шторы, и всё лето длинное золотистое полотно то и дело оказывалось по ту сторону окна, путалось и промокало под проливным полуденным дождем. Мне было двадцать восемь, когда я вдруг обнаружила, что не все обещания будут сдержаны, что некоторые события необратимы, что, в конце концов, ничего не пройдет бесследно, и отзовется каждое промедление, каждое отложенное дело, каждая ошибка, каждое слово, всё.
  
Ведь в этом было дело? В обещаниях? Теперь, когда Нью-Йорк возвращается головокружительными вспышками с нездоровым количеством подробностей, мне иногда хочется, чтобы память наконец подсунула мне искажения, которыми она славится. Долгое время в Нью-Йорке я пользовалась духами «Флёр де рокай», потом – «Лер дю там», и теперь малейшая нотка этих ароматов способна закоротить процессы в моей голове на целый день. Я не могу вдохнуть запах жасминового мыла Анри Бенделя или особой смеси приправ, с которыми варят крабов, не вернувшись в прошлое. В одном чешском местечке где-то на Восьмидесятых улицах, куда я когда-то ходила за продуктами, стояли бочки с крабами. Мы привыкли, что запахи будят воспоминания, но на меня подобное воздействие оказывают и другие вещи. Простыни в бело-голубую полоску. Вермут с черносмородиновым ликером. Выцветшие ночные сорочки, которые в 1959 или 1960 году были еще совсем новые, шифоновые шарфы, которые я купила примерно тогда же.
Я полагаю, что многие, кто в молодости жил в Нью-Йорке, прокручивают в голове одни и те же сцены. Помню, как часто сидела в чьей-нибудь квартире в пять утра с легкой головной болью. Один мой друг по ночам не мог заснуть и знал еще несколько человек с такой же проблемой; мы вместе смотрели, как светлеет небо, допивали последний стакан безо льда и брели домой по чистым мокрым улицам (ночью шел дождь? мы никогда его не видели), у некоторых такси еще горели фары, а улицы озарялись только красными и зелеными огнями фонарей. Бары «Уайт роуз» открывались рано; помню, как сидела в одном из них перед телевизором в ожидании запуска ракеты с человеком на борту, ожидание длилось так долго, что момент запуска я пропустила, разглядывая таракана на кафельном полу. Мне нравились поникшие ветви на Вашингтон-сквер на рассвете, плоская однотонная Вторая авеню, пожарные лестницы и зарешеченные витрины магазинов, странные и пустые.
Довольно сложно ругаться в половине седьмого утра после бессонной ночи, возможно, по этой причине мы и не спали; мне нравилось это время дня. В той квартире на Девяностых на окнах были ставни, так что я могла поспать несколько часов перед работой. В те времена я могла работать после двух-трех часов сна и большого стакана кофе из «Чок фул о’натс». Мне нравилось ходить на работу, нравился размеренный порядок подготовки очередного номера журнала, нравилось, как пропечатываются два, четыре цвета, черно-белые страницы, а затем появляется Продукт, не абстракция, а вещь, непринужденно поблескивающая глянцем, вещь, которую можно найти в газетном киоске и взвесить в руке. Мне нравилась каждая мелочь вычитки и согласования макета, нравилось работать допоздна, когда журнал отправлялся в печать, читать «Вэрайети» и ждать звонка из редакторской. Из окна своего кабинета я видела метеосводку на здании Общества взаимного страхования жизни «Нью-Йорк» и огни, которые попеременно складывались в слова «ТАЙМ» и «ЛАЙФ» – «время» и «жизнь» – над Рокфеллер-плазой; это доставляло мне ту же неясную радость, какую я испытывала, гуляя по городу розовато-лиловыми летними вечерами и глядя по сторонам: на супницы фирмы «Лоустофт» в окнах на 57-й улице, на нарядных людей, которые пытались поймать такси, на деревья, едва зазеленевшие в полную силу, на переливы света и воздуха – на всё, что только могли посулить деньги и лето.
Прошло несколько лет, но это ощущение чуда осталось со мной. Я начала ценить одиночество, ощущение, что никому не нужно сообщать, где я и чем занимаюсь. В прохладные дни я любила ходить пешком от Ист-Ривер до Гудзона и обратно, а в теплые – гулять по Гринвич-Виллидж. Подруга оставляла мне ключи от своей квартиры в Вест-Виллидж, когда уезжала из города, и временами я переселялась к ней, потому что телефон начинал меня раздражать (видите ли, в цветок уже тогда прокрался червь), а этот номер был не у многих. Помню, однажды за мной заехал кое-кто из тех, кто знал этот номер; у нас обоих было похмелье, я порезала палец, открывая ему пиво, и расплакалась, мы пошли в испанский ресторан и пили «Кровавую Мэри» с гаспачо, пока нам не стало лучше. Тогда я не испытывала вины за то, что трачу на это время, потому что впереди была целая жизнь.
Даже под конец мне всё еще нравилось ходить на вечеринки – все подряд, плохие вечеринки, субботние посиделки, которые устраивали недавно женатые пары в Стайвесант-тауне, вечеринки в Вест-Сайде у писателей несостоявшихся или писателей, которых не печатали, где было дешевое красное вино и разговоры о том, чтобы поехать в Гвадалахару, вечеринки в Гринвич-Виллидж, гости которых работали в рекламных агентствах и голосовали за демократов реформистского крыла, вечеринки для прессы в «Сардис», самые чудовищные из всех. Вы, наверное, уже поняли, что я не из тех, кто учится на чужих ошибках, и что прошло много времени, прежде чем я перестала искать «новые лица» и усвоила тот урок, что преподал мне уставший от Нью-Йорка друг: вполне возможно пробыть здесь слишком долго.
Не могу точно сказать, когда ко мне начало приходить это осознание. Знаю, что в двадцать восемь мне было очень плохо. Мне казалось, я уже слышала всё, что мне говорят, и слушать дальше не было сил. Я больше не могла сидеть в баре у Центрального вокзала и внимать жалобам очередного посетителя на то, что его жена не справляется с прислугой, а сам он снова опоздал на поезд в Коннектикут. Мне было не интересно, какой аванс получали другие от своих издателей, как кому-то в Филадельфии не удался второй акт пьесы, не хотелось знать о каких-то людях, которые мне бы очень понравились, если бы я только согласилась познакомиться с ними. Я и так уже всех их видела. Я начала обходить стороной некоторые районы города. Я терпеть не могла Верхний Ист-Сайд по утрам в рабочие дни (что было особенно неприятно, поскольку я тогда работала в одном квартале оттуда), ведь каждый раз, когда я видела женщин, которые выгуливают своих йоркширских терьеров на Мэдисон-авеню или покупают что-то в «Гристедс», к горлу у меня подкатывала вебленовская тошнота. Вечно находились причины, по которым я не могла заставить себя пойти на Таймс-сквер днем или в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. Сегодня мне было не зайти в «Шраффтс», назавтра – в магазин «Бонвит Теллер».
Я причиняла боль тем, до кого мне было дело, и оскорбляла тех, до кого не было. Я оттолкнула человека, который был для меня ближе всех на свете. Я плакала, пока не переставала понимать, плачу я или нет, я плакала в лифтах, такси и китайских прачечных, а когда обратилась к врачу, он сказал, что это похоже на депрессию, и посоветовал сходить к «специалисту». Он даже дал мне имя и адрес психиатра, но я не пошла.
Вместо этого я вышла замуж, как оказалось, совсем не зря, хотя время я выбрала неудачное, потому что по-прежнему не могла ходить по Верхней Мэдисон-авеню по утрам, разговаривать с людьми и всё так же плакала в китайских прачечных. До тех пор я не понимала, что такое отчаяние, а может, не понимаю и сейчас, но в тот год я поняла сполна. Естественно, работать я не могла. Впрочем, я даже ужином себя обеспечить могла не всегда. Будто парализованная, я сидела в квартире на 75-й улице, пока с работы не звонил муж и не говорил, что не нужно беспокоиться об ужине и что мы можем встретиться в «Майклс пабе», в «Тутс шорс» или «Сардис». Однажды апрельским утром (мы поженились в январе) он позвонил и сказал, что хочет уехать из Нью-Йорка на какое-то время, возьмет неоплачиваемый отпуск на шесть месяцев и мы куда-нибудь поедем.