Сладкая парочка – бандит и доярочка

Я открыла паспорт.
"Гордеев Григорий Петрович".
Гриша, значит? Красивое имя. Очень ему подходит.
Если верить паспорту, Григорию было тридцать шесть лет. День рождения скоро в сентябре… Если он доживёт, конечно, до того самого дня.
Не сдержав любопытства, я открыла страницу с семейным положением. Женат. На Оксане Дмитриевне.
Кольцо снял, потому что блядун? Они все так делают, сволочи.
  
Неожиданно для себя я почувствовала огорчение, узнав, что Григорий женат. Было так глупо расстраиваться из-за мужика, которого я видела впервые и то, еле живого. Это потому, что в нашем колхозе их в принципе был дефицит, вот я и размечталась немного.
Ладно, будем знать теперь, что мужик Оксанин, а не совсем бесхозный.
 
3. Тося
 
Дойка Милки всегда меня успокаивала. Тёплый бок коровы, ровное шипение струй молока в подойник, знакомые запахи хлева – сено, навоз, парное молоко. Это был мой мир, привычный и предсказуемый. Но сегодня даже этот ритуал не помог. Руки делали своё дело сами по себе, а голова была там, в доме, где в сенцах лежал чужой, опасно красивый мужчина.
Григорий.
Запал он мне в душу, точно колючка. Не выковырнешь. Жив ли? Дышит? А вдруг стало хуже, а я тут с коровой вожусь?
Я торопилась, чуть не расплескала драгоценное молоко, за что Милка брезгливо хлестнула меня по спине хвостом.
Холодный картофель с малосольным огурцом остался нетронутый. Кусок в горло не лез. Я заставила себя выпить кружку чая с ромашкой, просто чтобы согреться и успокоиться, но холод внутри никак не проходил. Он шёл из самого сердца, знакомый и горький.
Не выдержала, пошла проверять Григория. Приоткрыла дверь в сенцы тихонько, боясь разбудить, если спит. Луна из окна освещала его лицо. Спал. Дышал ровно, губы чуть разомкнуты. От этого вида стало и легче, и ещё тревожнее. Словно я впустила в свой дом спящего зверя – красивого, сильного, но дикого и совершенно непредсказуемого.
Я погасила свет, заперла дверь в дом изнутри и побрела к своей кровати. Лёжа в полной темноте, я слушала тишину. В доме было слышно каждое шуршание. И так было всегда. Тишина одиночества. Она давила на уши, нависала тяжёлым грузом на груди.
И в этой тишине сами собой поплыли воспоминания о другом мужчине.
Как же я, дура, радовалась, когда Кирилл сразу после школы меня посватал! Самый видный парень в деревне, с огнём в глазах, полицейский!
Я думала, это на всю жизнь. Счастье.
А оно оказалось таким коротким.
Сначала Кирилл просто выпивал с мужиками после работы. Потом – один. Вскоре начал приходить злой, как черт. Искал повод придраться. Суп холодный, рубашка от формы не так выглажена, взгляд не тот.
Слово за слово, и его тяжёлая рука обрушивалась на меня. Я научилась уворачиваться, замирать в углу, прятаться.
Свекровь, царствие ей небесное, заступалась за меня, а потом и её не стало.
Самое страшное вспоминалось было ярче всего. Зима, лютый мороз. Кирилл пришёл пьяный в стельку, с дикими глазами. Я успела выскочить из дома в одном халате и схоронилась в бане. Дверь на крючок изнутри закрыла и сидела тряслась.
Он ломился, орал, бил кулаком в дверь. Потом, видно, ушёл. А я боялась выйти. Просидела там до утра, вся закоченевшая, зубы стучали о зубы.
Наутро еле доползла до дома. Заболела я тогда крепко, застудила себе всё, что было можно. Страшный диагноз – бесплодие. Врачи только руками разводили.
И тогда всё стало совсем плохо. Моё бесплодие стало для Кирилла официальным разрешением травить меня пуще прежнего.
– Пустоцвет ты, не женщина! Кому ты такая сдалась? Мне наследника подать не можешь! – это было его любимой песней.
Он уже не стеснялся, завёл себе «молодуху» в соседнем селе и похаживал к ней, а мне приказывал стирать его одежду после их свиданий.
Я была ему не женой, а служанкой. И самым одиноким человеком на свете.
Слёзы текли по вискам и капали на подушку. Я не вытирала их. Пусть текут. В этой темноте их всё равно никто не видит.
Как же мне было одиноко. Как страшно. И как тяжело. Крыша по весне протекать начала, чинить некому. Забор повалился – самой вожжаться с брёвнами. Дров на зиму надо, а таскать их одной разве мне по силам?
Выходной. Для любой другой бабы в деревне – слово сладкое, можно и под одеялом понежиться, и за чайком посидеть подольше. А у меня будто внутри будильник заведён. Едва рассвело, глаза сами открылись. Не до сна, когда в твоём доме чужой человек меж жизнью и смертью балансирует.
Не наряжаясь, так, в стареньком халате, накинутом на ночную сорочку, я на цыпочках прокралась в сенцы. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и часто.
Всю ночь мне чудилось, что я слышу тяжёлое дыхание Гриши или, наоборот, пугающую тишину. Каждый раз я просыпалась в холодном поту, гадая, умер он или нет.
Мой гость лежал в той же позе, неподвижный, бледный. Луна уже ушла, и в сером предрассветном свете он казался совсем бесплотным, почти призраком. Страх сжал моё горло ледяным кольцом.
А вдруг…
Вдруг за ночь он угас тихо, незаметно, и я теперь тут одна с мёртвым телом?
Я зажмурилась, сделала шаг к кровати и, боясь дышать, легонько тронула его за плечо. Рука дрожала.
– Григорий? – прошептала я, и голос мой прозвучал сипло и тонко.
Он не шелохнулся. Сердце моё совсем упало и замерло. Я потрясла его чуть сильнее, уже почти не надеясь.
– Григорий! – позвала чуть громче.
И тут он пошевелился. Слабый, болезненный стон вырвался из его губ, веки дрогнули и медленно приподнялись. Взгляд был уже не мутный, а осознанный. Взгляд живого человека!
Из моей груди вырвался такой вздох облегчения, что аж зашумело в ушах. Словно огромную, тяжёлую ношу с плеч сбросила.
Слава тебе, Господи! Живой! Не умер у меня, не пришлось бы потом объясняться с Кириллом и выслушивать пересуды всей деревни.
– Живой? – выдохнула я уже вслух, сама не зная, спрашиваю его или себя.
Он попытался сфокусировать взгляд на мне, поморщился от боли, может быть, от света.
– Голова… болит… – прохрипел он едва слышно.
Эти два слова прозвучали для меня как самая прекрасная музыка. Он в сознании, он говорит!
– Лежите, не шевелитесь, – засуетилась я, сразу переходя к делу, чтобы сквозь суету не выдавать, как сильно я перепугалась. – Сейчас я вам водички принесу, прохладной, на лоб можно положить. И отвар из травок, он боль хорошо снимает.
 
4. Тося
 
Я метнулась на кухню, сердце всё ещё колотилось, но теперь уже от радостной суеты. Руки сами знали, что делать: поставила чайник, отыскала в заветном шкафчике холщовый мешочек с засушенными травами. Пока делала отвар, душа пела и трепетала.
Вернулась, присела на краешек табуретки рядом с ним. Осторожно, поддерживая его голову ладонью, поднесла кружку с тёплым отваром.
– Пейте, полегчает, – прошептала я, и сама удивилась, каким нежным и мягким стал мой голос.
Мужчина сделал несколько глотков, поморщился от горьковатого вкуса, но допил. Потом откинулся на подушку, влажный от напряжения. Я неловко, словно боясь обжечься, прикоснулась ко лбу рукой. Кожа под пальцами была горячей, но уже не пылала жаром, как вчера.
– Спасибо, – выдохнул он, и в его глазах, теперь уже ясных, читалась не только боль, но и какая-то тёплая усталость, и даже намёк на благодарность.
В этот миг что-то щёлкнуло внутри меня. Этот взгляд, это тихое «спасибо» пробили брешь в той высокой стене, что я годами выстраивала вокруг своего сердца. Мне вдруг до боли захотелось, чтобы он поскорее выздоровел.
  
Я резко встала.
– Я… я кашу сварю, – бросила я через плечо, стараясь, чтобы голос прозвучал обыденно, по-хозяйски. – Молочную. Вам силы нужны.
И сама себе удивилась. Сколько же месяцев, а может, и лет, я варила кашу только для себя, без всякой радости, просто чтобы залить ту пустоту внутри. А сегодня захотелось добавить в неё побольше масла, чтобы была вкуснее. Для него.