Учительница строгого режима

При упоминании Жанны он аж подпрыгнул на стуле.
– К НЕЙ? Ни за что!
– Вот и я о том же, – я пожал плечами. – Поэтому у нас, дружище, два варианта. Либо мы с тобой берём себя в руки и начинаем имитировать нормальную, адекватную семью…
– А второй? – он с надеждой посмотрел на меня.
– Второй – мы с тобой сбегаем в Мексику и открываем лавку по продаже сомбреро. Но боюсь, с твоей-то успеваемостью по математике нас быстро обжулят на сдаче.
  
Он хмыкнул, но задумался. Разломил чизбургер пополам, что-то прикидывая в уме.
– И что, если мы будем вести себя хорошо, они не заберут?
– Шансы резко возрастут, – заверил я его. – Нам нужно произвести хорошее впечатление. Хотя бы на Марину Арнольдовну. Она у них главный агент.
Он мрачно ковырял вилкой в картошке.
– Ладно, – вдруг сдавленно сказал он. – Я попробую. Но только чтобы не к тёте Жанне.
– Договорились, – я протянул ему руку для рукопожатия. – Партнёрство во имя спасения от зарядки, манной каши и тёти Жанны.
Он с недоверием посмотрел на мою руку, но потом всё же пожал её своими липкими от кетчупа пальчиками. У меня вырвался вздох облегчения. Как же я был счастлив, что Даниилу не всё равно, что он хочет, несмотря ни на что, остаться со мной, а не переехать в детский дом.
– Но и ты, папа, должен мне кое-что пообещать, – неожиданно сказал сын.
– Всё, что угодно, – наивно брякнул я.
– Сделай Ондатру Арнольдовну счастливой, тогда она перестанет до меня докапываться.
– Не думаю, что дело в учительнице.
– Дело именно в ней. Я читал в интернете, что одинокие женщины злые и несчастные.
– Ты хочешь, чтобы я ухаживал за твоей учительницей как за женщиной? Я должен ей врать? Она мне совсем не нравится.
– Мне тоже. Но ты же можешь сделать вид, что в неё влюблён? Ей будет приятно.
– О, господи! Ты серьёзно? – Мне захотелось громко рассмеяться на всё кафе, но я сдержался. У нас ведь тут серьёзный мужской разговор? – Тебе учиться у Марины Арнольдовны ещё три года. Я не смогу столько лет пудрить ей мозги. А если она в меня влюбится? Хочешь разбить сердце несчастной женщине?
– Пап, ты уже старый. И душный. Так что не переживай за её сердце. У неё всё равно его нет.
А вот это было обидненько. Значит, я старикан? И зануда?
Таким меня видит сын? Вот так сюрприз.
Прекрасно!
– Ну, раз так… – вздохнул я. – Сделаю что смогу, сынок.
– Замётано!
Даня отпустил мою руку и продолжил есть. Я смотрел на его сосредоточенное лицо и понимал, что, возможно, нашёл наконец тот самый рычаг. Не угрозы, не нотации, а общую цель – выживание в мире взрослых, которые так и норовят всё испортить.
И знаете что? Это даже было немного весело, хоть и выглядело грустно.
 
5. Павел
 
Мы стояли с сыном в дверях гостиной и смотрели на последствия апокалипсиса. Не природного, а нашего с Даней собственного производства.
Горы одежды, груды посуды, пыль повсюду – следы беспечной мужской жизни.
Даня молчал, и я молчал. Слова были лишними. Масштаб катастрофы говорил сам за себя.
– Ну что, напарник, – я тяжело вздохнул, положив руку на его плечо. – Начинаем операцию «Чистый периметр»? Цель – не допустить, чтобы Выдра вызвала отряд захвата из опеки при первом же взгляде на наш штаб.
Даня скептически осмотрел поле битвы.
– Пап, нам вдвоём тут за неделю не убрать, – мрачно заметил он.
– Глаза боятся, а руки делают. Главное – действовать слаженно и не растягивать "удовольствие". Я беру на себя гостиную и кухню. Ты – свою берлогу. Годится?
Он покачал головой и с видом обречённого заключённого поплёлся в свою комнату.
Час спустя я понимал, что переоценил наши силы. Гостиная сдалась относительно легко. На кухне пришлось повозиться подольше. Но комната Дани… Это было нечто.
Я заглянул к нему. Он сидел посреди комнаты, уставившись на гору одежды, игрушек и деталей от конструктора с таким потерянным видом, что у меня руки опустились.
– Что, не движется дело?– спросил я, переступая через порог.
– Я не знаю, с чего начать, – признался он тихо, и в его голосе не было ни капли привычного нахальства.
И тут я понял. Мой сын тонул. Не в беспорядке, а в собственном страхе не справиться. Так же, как и я.
– Ладно, – подбодрил я его, закатывая рукава. – Командная работа. Действуем по системе: сортировка, утилизация, капитуляция. Всё, что сломалось и не подлежит восстановлению безжалостно выбрасываем. Всё, что можно спасти складываем. Всё, что не знаем, куда деть прячем под кровать до лучших времён.
Он посмотрел на меня с надеждой.
– А так можно? Под кровать?
– Можно, – великодушно разрешил я. – Но только сегодня и только в рамках чрезвычайного положения. Не думаю, что Марина Арнольдовна станет проверять, что у тебя под кроватью.
Мы начали. Сначала неуклюже, наступая друг другу на ноги. Я пытался аккуратно сложить футболки, а он сгребал всё в охапку и запихивал в шкаф. Потом мы нашли компромисс.
– Смотри, – я показал ему, как сворачивать вещи. – Так занимает меньше места.
Даня попробовал, но вышло криво.
– Ну, сойдёт для первого раза. В армии научишься складывать по линейке, а сейчас мы дома, – снисходительно сказал я, и он ухмыльнулся.
Мы нашли под кроватью «археологические артефакты»: давно забытый конструктор, три носка без пары и яблочный огрызок. Даня копался в своих сокровищах, а я вытирал пыль с полок, и мы разговаривали. Не как отец и сын, а как два сообщника на сложном задании.
– Пап, а помнишь, мама говорила, что ты всегда носки под диван закидываешь? – вдруг спросил он, вытаскивая из-под кровати свой потерянный носок.
Меня кольнуло в груди.
– Помню, – улыбнулся я. – А она их потом собирала и кидала в меня, когда я смотрел хоккей.
– Она смеялась при этом, – сказал Даня тихо.
– Да, – голос у меня слегка дрогнул. – Это было очень смешно.
Мы помолчали. Неловкое, но не тяжёлое молчание.
Потом мы нашли старый альбом с наклейками. Даня уселся на пол и принялся его листать, забыв про уборку. Я присел рядом.
– О, смотри, это же «Звёздные войны»! – воскликнул он. – Мама мне его купила, когда я сломал руку.
– И половину наклеек ты тогда же и потратил, – я ткнул пальцем в пустые места. – Клеил на гипс.
– Ага, – он звонко рассмеялся. – А потом врачиха ругалась, что они не отклеиваются.
Мы сидели на полу среди коробок и разбросанных вещей, листали альбом и вспоминали. Вместо того чтобы ругать его за безделье, я слушал. И сам рассказывал. О том, как Юля злилась, когда мы с моим братом Богданом съели всё мороженое, которое она припрятала. О том, как она боялась пауков и звала меня на помощь, чтобы прогнать «монстра» из кладовки.
Комната потихоньку преображалась. Беспорядок отступал. И вместе с ним куда-то уходила та стена, что стояла между нами.
Мы не стали вдруг идеальными отцом и сыном. Мы были двумя неумехами, которые пытались навести порядок в своём мире. И почему-то именно это – наши неуклюжие попытки, споры о том, куда деть коллекцию камней, совместная борьба с фантиками от конфет – сближало нас куда больше, чем все воспитательные речи всех психологов вместе взятых.
Когда последняя коробка была задвинута в шкаф, а пылесос умолк, мы стояли после чистой, почти не узнаваемой комнаты и тяжело дышали. Даня был перепачкан пылью, я вспотел, как бульдог.
– Мама бы нас похвалила за такую чистоту, – одобрительно произнёс я.
Даня посмотрел на меня, и в его глазах я увидел что-то новое. Уважение? Нет, пока ещё нет. Но уже не злость и не вызов.
– Спасибо, пап, – вдруг сказал, но тут же напустил на себя важный вид, чтобы не показаться сентиментальным. – Что не заставил одного всё делать.
  
Я потрепал его по волосам. На этот раз он не отстранился.
– Мы же договорились, что мы команда?
– Можно теперь поиграть в планшет?
– Да, но сначала не мешало бы помыться. Нам обоим. Иди первым, а я пока начну готовить ужин.