Разница умолчаний (СИ)
Now he's gone, I don't know why
And till this day, sometimes I cry
He didn't even say goodbye
He didn't take the time to lie.
А потом он ушел, и я не знаю почему.
До сих пор иногда плачу из-за этого.
Он даже не попрощался,
Не затруднил себя тем, чтобы солгать.
Нэнси пела без надрыва, без рисовки — меланхолично, почти ровно. Именно это внушало ощущение, что она знает, о чем речь, потому что проходила через этот ад. Лера подумала, что в этом смысл искусства — дать каждому человеку понять, что он не одинок в своей боли, что это универсальный человеческий опыт.
В каждой из сотен своих моделей Лера искала то, что может дать ему или ей силы жить. Вряд ли кто-то из них помнит о существовании тетки с фотоаппаратом, и некоторым, наверное, даже снимки не очень понравились — но все равно, если Лера не сможет жить сама, то предаст тем самым каждого из тех, кому пыталась дать надежду. Проходить через боль — это в человеческой природе, и каждый дезертир ослабляет общую линию фронта.
Вернувшись домой, Лера заварила чай в уютной папиной сувенирной кружке с надписью «Вологда». Порадовалась, что один заказ она сдала днем, а другой пока не горел, так что можно было взяться за него утром, на свежую голову. Лера включила ноутбук и открыла папку «неформат». Туда она сливала кадры, которые снимала для себя, не на продажу. Придирчиво рассмотрела каждый и несколько сотен удалила, не обнаружив в них ничего, что могло бы потрясти мир. Через два часа в папке осталось всего несколько снимков. Один из них Лера после долгих колебаний сочла перспективным.
Она сняла это возле ЗАГСа. В кадр попали две фигуры — горделиво расправившая плечи невеста в струящемся белом платье и пожилая техничка, присевшая покурить на высоком бортике клумбы. В силуэтах и выражениях лиц юной красавицы, на всех парусах устремившейся к новой счастливой жизни, и усталой старухи, явно повидавшей некоторое дерьмо, была своеобразная гармония — они словно дополняли друг друга, парадоксальным образом составляя одно целое. Лера закусила губу и стала прикидывать разные варианты настройки контраста, чтобы выразить идею произведения. Название пришло само — «Зеркало тролля».
Закончив работу, Лера усмехнулась — два часа ночи… Для кого она старается? Она же больше не студентка престижной школы, ее художественные работы не годятся для пафосных выставок. Ее удел теперь — фотографирование свадеб, чтобы выглядело дорого-богато, было чем мухосранской родне нос утереть. Еще портреты, на которых модель непременно должна смотреться килограммов на двадцать моложе, и съемка умирающих от скуки школьников на тоскливых казенных мероприятиях. Это все, что ей светит в плане искусства, а примется воротить нос от заказов — лишится куска хлеба, вот так просто.
И все-таки созданное ею «Зеркало тролля» грело душу. Внутри разливалось теплое и ясное чувство гордости, и хотелось улыбнуться самой себе. Лера заснула, так и не расплакавшись.
***
— Ты был кругом прав, — Роман угрюмо смотрел в пивную кружку. — А я верил, дурак, что Лерка любит меня… Или хотя бы что она — человек порядочный… да что там, просто вменяемый. Мог догадаться. Сам во всем виноват.
— Нет, не надо так говорить, — очень серьезно ответил Андрюшков. — Предательство — это вина предателя. Не важно, какие ошибки совершил тот, кого предали. Вина всегда только на предателе, и никак иначе.
— Ну вот скажи мне, чего ей не хватало? — с отчаянием спросил Роман. — Я же наизнанку выворачивался в конторе своей поганой, пахал как проклятый без выходных — только бы у Лерки все было. Не хочет работать? Пожалуйста! Хочет курсы эти дорогущие? Не вопрос, малыш, присылай счет. Нужна фототехника? Конечно, ни в чем себе не отказывай. Охота с родственниками на даче тусить целое лето? Без проблем, все организую. Ну что, что я делал не так?
— Вообще-то… — осторожно сказал Андрюшков. — Вообще-то, Ром, ты ей изменял.
— Ну, было… Но это ничего особенного не значило. Я же мужчина, мне нужно чувствовать себя живым. А Лера… ей это все перестало быть интересно, вот я и оставил ее в покое, не стал навязываться.
Сейчас Роман почти верил в то, что говорил. Признать, что он пренебрегал женой, означало взять на себя ответственность, которой он не хотел. Память услужливо подбросила пару моментов, когда Лера была не в настроении — и он охотно экстраполировал их на всю историю их отчуждения. И вообще, если бы Лера действительно хотела близости, она была бы более раскованной, подвижной, легкой… такой, как Катя. Очевидно же.
— Я ведь вообще никогда ничего от Леры не требовал, — Роман продолжил выстраивать линию защиты. — Ни вклада в семейный бюджет, ни домашнего обслуживания. Ни в чем ее не ограничивал. Дал ей жить, как она сама хочет и считает нужным. И того же ожидал для себя… Разве это так много?
Андрюшков молча пожал плечами.
— Может, я и стал хреновым мужем в последнее время, — нашел удобную формулировку Роман. — Не уделял Лере внимания, то-се. Но это же из-за работы! Там зверские кранчи шли один за другим, непрерывно просто. Неужели я такого заслуживаю? Сначала она меня публично унизила перед всеми, потом бросила, а теперь натурально грабит! Даже не попытавшись спокойно поговорить…
О том, что Лера не могла с ним поговорить, потому что Роман сам ее заблокировал, он сейчас благополучно забыл. В свете ее подлости это как бы не имело значения.
Роман отхлебнул еще пива — хотя вообще-то на фоне новых медикаментов алкоголь был не показан — и завершил формирование своей версии действительности:
— Как она могла так подставить меня после всего, что я для нее делал…
— А все бабы такие, — подхватил Андрюшков. — И даже не потому, что особо плохие, а просто… слишком много им власти сейчас дадено. Это же нам, мужикам, внушают — порвись на тряпочки, но семью обеспечь по полной программе. А бабам — будь счастлива, живи для себя, ты богиня, ты на все право имеешь. Напридумывали — абьюз, харрасмент, этот, как его, неглект… Чуть чихнешь не так — сразу развод и раздел имущества, а так как сами бабы напрягаться не любят, то понятно, чьи кровные на самом деле делят якобы по справедливости. Ты как, защищаться в суде будешь?
— Бессмысленно. Я тут с юристом поговорил, хорошим, по рекомендации — не из тех, кому лишь бы развести клиента на часы. Мы все подсчитали, и ясно стало, что судиться попросту нет смысла. То, что во взнос пошло мое наследство, мы не докажем — документов не осталось. А всякие схематозы с выводом средств… оно того не стоит, только затянет дело. Да пусть Лера подавится этими деньгами, мне просто… противно. Хочу только, чтобы это все поскорее закончилось.
— Понимаю. Хату продаешь?
— Да. За половину стоимости пришлось бы ипотеку брать на бо́льшую сумму, чем мы изначально платили — а ведь тогда еще Леркина зарплата была. А теперь на работе ситуация перегретая. Да и куда мне одному три комнаты. Я же эту квартиру купил, чтобы моя женщина была счастлива, чтобы детей с ней вместе растить… И вот как она мне отплатила. К черту это… Ничего, прорвусь, отстрою все заново. Официант, рассчитайте нас, будьте добры.
В такси Роман по устоявшейся привычке открыл рабочие чаты. В них было тихо… ну да, девять вечера. При новом менеджере ночные кранчи как-то вдруг потеряли актуальность.
Менеджера, принятого на место Кати, звали Ксения. Это была дама лет сорока, которую автоматически хотелось назвать теткой. На рынке возле прилавка с трусами она выглядела бы куда органичнее, чем в айти-компании. Под руководством Ксении разработка ГосРегламента встала на две недели, и Роман уже вовсю репетировал гордо-презрительное «А я же говорил». Однако потом процесс пошел, и уже по-другому. Теперь каждый чих был регламентирован, все коммуникации шли по установленным протоколам, любые проблемы немедленно ставились на вид и быстро, но без суеты разрешались. Общее число совещаний и митингов при этом существенно сократилось.
Катя Роману бесконечно доверяла и во всем его поддерживала, а Ксения изводила придирками, заставляя лично разбирать любую тупую претензию каждого мидла. Катя брала на себя всю бумажную волокиту, а теперь Роману приходилось самому корпеть над отчетами и метриками. Оставалось меньше времени на архитектуру — но Ксения, даже не посоветовавшись с тимлидом, приняла в команду двух новых архитекторов. Роману с ними работалось тяжко — у каждого было слишком много собственного мнения. Он привык принимать решения по архитектуре самостоятельно, ни с кем не советуясь, и новые лезущие в его хозяйство эксперты несказанно раздражали.