Сегун I (СИ)
В моей голове тут же вспыхнул экран:
[ Анализ поединка завершен. Результаты: Превышение скоростно-силовых показателей учителя (объект «Нобору») на 18,7%. Усвоение технического арсенала учителя на уровень 92,4%. Развитие интуитивного прогнозирования движений противника до уровня 88,1%. Эффективность комбинирования различных школ: высокая. Зоны для дальнейшего роста: выносливость в длительном (свыше 14 минут) бою на максимальной интенсивности; адаптация к нестандартному и импровизированному оружию; психологическая устойчивость к массовому, фронтальному натиску против численно превосходящего противника. Но всё это мы отработаем позже… ]
Нобуро тем временем наклонился и поднял свой боккэн. Он с нежностью протер его рукавом, смахнув темную каменистую пыль.
— Завтра на рассвете мы пойдем в мир. — с улыбкой на лице сказал старик. — Ты готов, Кин Игараси. Более чем готов… И я рад, что испытал счастье сразиться с достойным противником…
Глава 7
'Ночь холодна,
Но чаша чая в ладонях
Хранит летнее солнце.'
Кобаяси Исса
Вечером Нобору полез в самый дальний угол пещеры, где за грубой деревянной ширмой хранилось то, что он называл «неприкосновенным». Несколько минут я слышал шорох бумаги и лёгкий звон чего-то керамического. А потом он вернулся с небольшим свёртком в руках, завёрнутым в плотную, пожелтевшую от времени бумагу.
— Хранил для особого случая, — сказал он с грустной улыбкой. — И этот случай настал…
Мы разложили костёр на самом краю каменного выступа перед входом. Здесь, под нависающим козырьком скалы, ветер терял силу и обтекал нас тёплым потоком. Огонь занялся быстро: сухой кедровый хворост ярко вспыхнул и принялся ронять малиновые искры в чёрную чашу ночи.
Небо очистилось от последних следов дневной дымки и стало чёрным бархатом, пронзённым миллионами ледяных игл. Звёзды горели древними синими огнями. Они были так близко, что, казалось, протяни руку — и зацепишь пару, как спелые ягоды с куста…
Млечный Путь раскинулся от одного края мира до другого, превратившись в разлитую серебряную реку, в некую дорогу, по которой плыли боги, шепчущиеся между собой о бесславных людишках… Её сияние было настолько ярким, что космический свет ложился на пожухлую траву, превращая ее в нежный ковер…
Водопад внизу тщетно продолжал битву с тишиной… Но она была сильнее…
Я сидел, обхватив колени, и чувствовал странное, щемящее спокойствие. Этот кусок скалы, этот огонь, этот старик — всё это стало домом. Первым за обе жизни…
Нобору готовил чай с церемониальной медлительностью, которая сама по себе была медитацией. Он нагрел воду в небольшом железном котле, почерневшем от бесчисленных костров за долгие годы. Потом перелил её в грубую толстостенную керамическую чайницу — «чтобы дыхание огня ушло, а дух остался», как пояснил он. Потом насыпал чайные листья прямо в две простые чашки из темной глины. Тут же в голове всплыл силуэт Акиры Андо…
Листья были не похожи на те, что я видел раньше. Они напоминали тонкие, туго скрученные иголки тёмно-зелёного цвета.
— Это особенный Гёкуро, — тихо сказал Нобору, отвечая на мой немой вопрос. — Тень нефрита. Его собирают всего раз в году, с кустов, что растут в тени. Листья нежные. Вкус… глубокий. Этот чай не для шумных пиров, а для тихой беседы со звёздами…
Он залил воду и немного подождал…
Пар поднялся густыми, ароматными струйками, смешался с дымом костра. Запах ударил в ноздри свежескошенной травой, морским бризом и сладким летним воспоминанием посреди холодной зимы. Волшебный аромат…
Он протянул чашку. Глина была тёплой, шершавой и приятной на ощупь…
— Пей медленно, — сказал Нобору. — Пусть каждый глоток станет отдельным мигом.
Меня не нужно было просить дважды.
Вкус раскрывался постепенно. Сначала — лёгкая незаметная горчинка, потом — всплеск сладости, как после дождя в клубничном поле. Ну, а после — чистота. Та самая, что витала в ночном воздухе.
Я закрыл глаза. Казалось, я пью не чай, а сам дух этой ночи, этой горы, этой тишины. Концентрированную суть момента, который больше никогда не повторится…
Молчание между нами было долгим и насыщенным. Как будто мы оба понимали величину перелома, который будет ожидать нас завтра.
Но в какой-то момент, когда Нобору в очередной раз подносил чашку к губам, я не выдержал. Тихое и настоявшееся любопытство пересилило уважение к его приватности и праву на молчание. Мне многое хотелось узнать о нем. Не из праздного интереса. А просто потому что он стал мне родным. А о родных хочется знать всё.
— Нобору, — начал я, и мой голос показался мне диким и неуклюжим кабаном в этой прекрасной тишине. — Ты никогда не рассказывал мне о том, как стал отшельником. Кем ты был… до того, как горы стали твоим новым домом?
Старик поднял голову и уставился куда-то в точку над моим плечом, в бесконечную звёздную тьму. Его взгляд потонул в прошлом, а потом он увидел падающую звезду — короткую ослепительную черту, прочертившую небо и бесследно растаявшую в черноте. Он проследил за ней, и в его глазах что-то растаяло.
— Иногда, — сказал он, и его голос был тише шелеста ночного ветра в ущелье, — полезно рассказать свою историю. Не для жалости. И не для поучения. А чтобы… сделать её реальной. Пока история живёт только у тебя в голове, она может казаться сном. Или кошмаром. Но когда ты произносишь её вслух… она становится фактом и частью этого мира. А ещё… — он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула странная смесь печали и нежности, — когда ты рассказываешь историю хорошему человеку, слова становятся мостом между тем, кто был, и тем, кто остался, между одиночеством прошлого и… пониманием в настоящем. Так в жизни появляется чуть больше смысла. Или, по крайней мере, меньше бессмыслицы. Уж я то знаю…
Он отхлебнул чаю, посмаковал его с секунду, а затем проглотил само время.
— Ты и вправду хочешь услышать мою историю? Без прикрас, без геройства? Только то, что, действительно, было на самом деле?
— Больше всего на свете, — честно ответил я.
Нобору кивнул. Морщины на его лице стали глубже древних ущелий, а вот глаза заблестели тающими снежинками. В них вспыхнуло что-то давно забытое, живое и невероятно болезненное…
— Я родился самураем, — начал он без капли гордыни в голосе. — Не тем бедным, голодным дзи-самураем, что пашет поле и мечтает о битве. Я был сыном главы небольшого, но старого и уважаемого клана. Наш камон — два скрещенных соколиных пера — был широко известен в провинции. У нас даже был свой замок с белыми стенами и чёрной черепицей.
Я был вторым сыном. И это важно. Первый сын наследует всё. Второй… он либо становится вассалом брата, либо ищет славы на стороне. Либо уходит в монахи. Моя судьба, как думали все, была предрешена: я стану военным советником брата, командиром его отрядов. И для этого меня растили.
Он замолчал в поисках нужных слов — будто собирал рассыпанные бусины.
— Я был… неудобным ребёнком. Не глупым, но вспыльчивым и остервенелым. Во мне горел огонь, которому вечно не хватало дров. Я не интересовался поэзией, каллиграфией, тонкостями придворного этикета. Всё это казалось мне пустой болтовнёй и игрой в красивую ложь. Единственное, что имело смысл — это путь воина. Бусидо. Но не та его часть, что гласит о долге и чести, а та, что про сталь, скорость и победу. Я жаждал чистого умения. Мне хотелось силы, которая способна решить любую проблему.
Я проводил в додзё по десять часов в день. В то время как другие юноши сочиняли танка о луне, я отрабатывал тысячи ударов и приемов, пока мышцы не начинали гореть огнём, а мозги не выкипали от концентрации. Мир за стенами додзё казался мне блеклым и фальшивым.