Сегун I (СИ)
И я шёл. И делал. А потом смотрел на свои руки и не мог отмыть с них ощущение её кожи и запах крови. Я чувствовал, как разрываюсь надвое. Между человеком, который хочет любви и света, и инструментом, созданным для тьмы и смерти.
Его голос дрогнул. Он взял себя в руки, продолжил ровнее, но напряжение по-прежнему висело в воздухе, как туман.
— В какой-то момент… чаша переполнилась. Мы только что виделись. Она плакала. Шептала, что её могут подарить одному из союзников брата — старому, жестокому даймё с севера. Брат не был злым. Это была просто политика и выгодный обмен.
И я… я просто не выдержал.
Мы бежали той же ночью. Взяли минимум: немного еды, тёплую одежду, её кимоно, мои мечи (куда же без них), горсть монет. Оставили всё: её положение, мою репутацию, безопасность, будущее. Просто взяли друг друга и побежали в ночь.
И мы были счастливыми беглецами…
Две недели мы шли, не зная точно куда. Просто вглубь. В сторону самых диких, неприступных хребтов. Мы нашли заброшенную лесную хижину, построенную, наверное, каким-то охотником. Она протекала, но крыша в основном держалась.
Она смеялась, когда я с проклятиями пытался разжечь сырые дрова. Она пела тихие, грустные песенки своей родной провинции, пока я ставил силки на зайцев или ловил рыбу в ледяном ручье. Мы строили планы. Глупые, прекрасные и невозможные планы… Может, дойти до моря. Найти рыбацкую деревушку. Я буду помогать всем по хозяйству, она будет ткать. Мы будем просто жить и никто не будет знать, кто мы такие… Нас будут звать просто — муж и жена…
В этот раз Нобуро замолчал надолго… Его глаза были прикованы к углям костра, но видели, я был уверен, совсем другое. Другой огонь в другом очаге. Другое лицо…
— Она забеременела, — прошептал он. Слово «забеременела» он произнёс с такой нежностью и таким ужасом одновременно, что у меня по спине пробежали мурашки. — Мы узнали не сразу. Но потом её тошнило по утрам. Потом округлился живот. Мы были… на седьмом небе. Вне себя от счастья, которое казалось чудом после всего, через что мы прошли.
Я вырезал из старого орешника маленькую колыбельку. Неумело, коряво, но с любовью. Мечтал вслух: если мальчик — научу его держать меч (но только для защиты, клялся я ей). Если девочка — научу её читать и писать (она сама научила меня нескольким иероглифам). А может, просто будем вместе любоваться, как каждую весну цветёт дикая вишня на нашем склоне…
Но судьба… Судьба — жестокая ткачиха. Она плетёт свои узоры из самых прочных нитей, и часто в них оказываются узлы, которые никогда не развязываются, а только затягиваются туже.
Роды начались рано. Словно счастье испугалось своей дерзости и решило сбежать. Что-то пошло не так. Схватки были слабыми, но мучительными. Воды отошли, а ребёнок… не шёл.
Я был рядом. Я держал её руку. Говорил глупости, пытался шутить, умолял богов, духов, кого угодно. Я видел, как боль искажала её милое лицо. Видел, как страх сменялся апатией, а апатия — странным, прощальным спокойствием.
Я видел, как свет в её глазах — тот самый свет, который был для меня дороже всех звёзд на небе — начал меркнуть, тускнеть и угасать.
Мальчик появился на свет и уместился у меня на двух ладонях. Совершенный… И совершенно безмолвный. Синеватый, как вечернее небо перед грозой. Он не сделал первого вдоха. А просто… остался обещанием. Обещанием счастья, запечатанного в крошечном хрупком тельце…
А потом… Саюри взглянула на меня в последний раз. В её мокром взгляде плескалось извинение… Глубокое и бездонное, как озеро в горах… Извинение за сломанное чудо. За оставленную пустоту.
Потом её веки дрогнули, как крылья бабочки, прибитой дождём. Она выдохнула. И это был долгий тихий звук, похожий на шелест шёлка, спадающего на пол…
А Вселенная не содрогнулась, Кин… Она даже не заметила! Она просто продолжила существовать! Но для меня она в тот миг превратилась в огромную и бессмысленную пещеру. Остались только два холодных тела в хижине и я. Хранитель ничего.
По его морщинистой щеке скатилась очередная слеза. Она задержалась в глубокой складке у губ, а потом упала на его поношенное кимоно. Потом пошла вторая. Третья. Нобуро плакал молча, как те, у кого слёзный источник давно иссох, но боль всё равно находит выход.
— Это разбило мне сердце, Кин, — прошептал он. — Я похоронил их там же, неподалёку от той хижины. Вырыл две неглубоких могилы своими руками. Это заняло целый день. Каждый удар заступа по мёрзлой земле был ударом по моей собственной душе. Я положил её, завернув в её лучшее кимоно — то самое, что она надела в ночь побега. Рядом — нашего сына. Засыпал землёй и поставил два простых камня.
А затем я плакал так, как не плакал никогда — ни в детстве, ни когда умирал отец. Это были реки соли и боли.
А потом… ко мне пришёл странник. Старый монах, шедший через перевал. Он дал мне немного еды и рассказал новости из большого мира. И среди них… было известие о моём брате. О моём господине.
Его клан оказался втянут в конфликт между двумя могущественными даймё. На его земли шла армия. Битва была неизбежна. И шансов… почти не было.
Он поднял на меня взгляд. Слёзы ещё блестели на ресницах, но в глубине глаз зажёгся старый знакомый огонь воина.
— Не зная, куда себя деть и что делать с этой всепоглощающей пустотой… я просто отправился обратно.
Отчасти — из-за долга. Того самого долга, который я когда-то предал ради любви… Может быть, в этом был последний шанс восстановить мою честь.
Отчасти — из желания искупить вину перед ним. Ведь я украл у него наложницу. Предал его доверие самым гнусным образом. Я думал тогда, что, может, смерть в бою за брата станет хоть каким-то искуплением.
А отчасти… не буду скрывать… втайне я надеялся на смерть. Чтобы эта агония, это чувство, будто ты ходишь с дырой на месте сердца, наконец прекратилось. Чтобы я мог присоединиться к ней и к своему мальчику…
Ноубро внезапно выпрямился и посмотрел на звездное небо.
— Битва была жестокой. Я пробивался сквозь хаос, ища его штандарт — те два белых соколиных пера на чёрном поле. И в какой-то момент я их нашёл. Он стоял на небольшом холме, окружённый горсткой последних верных вассалов, но врагов было больше. Гораздо больше…
Я увидел… как один из асигару, прорвавшись сквозь строй, вонзил своё яри в стык его доспехов.
Мой брат… мой господин… покачнулся и упал.
Я побежал в его сторону, сметая всех на пути. Убил того солдата. Отбросил других. Упал рядом с ним на колени.
Он был ещё жив, но это была смертельная рана… Ему оставалось недолго… Когда я попытался поднять его на ноги, он оттолкнул меня и усмехнулся…
«Вали отсюда, Нобору и живи дальше» — так он сказал перед смертью…
И сердце самурая было окончательно разбито. У меня не осталось ничего. Ни долга, перед которым можно было бы преклониться. Ни любви, ради которой можно было бы жить. Ни надежды, за которую можно было бы зацепиться. Только последний приказ господина — «Живи».
Я вернулся в горы. Бродил, не помню сколько. Не ел, не пил. Пока не нашёл заброшенную кузницу какого-то отшельника. Там ещё тлели угли.
Я отдал ему свои два меча — ту самую пару, «Двойной Цветок», с которой я прошёл через столько смертей, столько славы и столько горя. И сказал: «Спаяй их. Накрест. Чтобы они никогда не разлучались. Чтобы они больше никого не убили».
Старый кузнец молча принял клинки в работу: раздул мехи, разогрел горн докрасна. И спаял их посередине, в месте, где обычно находится цуба. Получился… этакий стальной крест — два лезвия, навсегда слившиеся в молчании.
Нобуро вытер лицо рукавом, стирая долгие дороги слёз…
— Этот крест я отнёс к могиле своей семьи и вкопал его рядом с камнем.
А потом… ушёл глубже в горы — туда, где не было троп, вытоптанных человеком. Туда, где моими собеседниками могли быть только ветер да вечный гул воды. Я стал ямабуси. Не для искупления — я знаю, что мои грехи невозможно искупить. Не для поисков просветления — какое может быть просветление после такого?