Сегун I (СИ)

[Социальный анализ: приглашение в дом старосты — высший знак доверия для чужака. Его мимика: искренняя благодарность, смешанная с расчётом (ваша сила ему жизненно необходима). Поза: открытая, но с напряжением в плечах — он беспокоится о будущем. Рекомендация: принять. Проявить скромность. Не говорить первым.]
Нейра теперь лишь шептала на задворках сознания, как тихий, отдалённый ручей. Её советы были информативны, но лишены той железной воли, что сковывала меня прежде.
  
Нобуро молча кивнул — коротко, как бы нехотя, и мы последовали за старостой.
Его дом и правда был больше других. Внутри пахло дымом очага, сушёной хурмой, деревом и покоем. Было чисто, аскетично, но чувствовался тот скромный достаток, что приходит не от богатства, а от порядка и долгого труда. На стенах висели простые полки с глиняной посудой, в углу ютился небольшой алтарь с табличками предков, перед которым тлела тонкая палочка благовония.
Кэнсукэ провёл нас в главную комнату. Татами на полу были старые, истоптанные, но безупречно чистые. В центре стоял низкий столик из чёрного дерева.
— Прошу, располагайтесь.
Нобуро сел со знакомой ему лёгкостью, сложив ноги под себя с той естественностью, что приходит лишь с годами. Я же замер на пороге. Внезапное, острое чувство чуждости накатило на меня, холодной волной смывая остатки адреналина. Я был здесь абсолютно лишним. Убийцей, которому наливают чай. В груди заныла, заострилась та самая пустота, которую оставило после себя правление Нейры.
— Кин-сама, — мягко, но настойчиво позвал староста. — Пожалуйста…
Я вошёл, стараясь ступать тихо, и сел рядом с Нобуро, но не слишком близко. Между нами повисло невидимое, холодное пространство, ширина которого измерялась не сантиметрами, а целой пропастью понимания.
Жена старосты, женщина лет сорока с умными, печальными глазами и руками, исчерченными памятью о тысячах работ, бесшумно вошла. Она принесла глиняный кувшин с сакэ, три небольшие чашки из тёмной грубой керамики и поставила их на стол с тихим, почтительным стуком. Потом поклонилась, не поднимая глаз, и так же бесшумно удалилась, словно тень.
Кэнсукэ налил. Аромат крепкого, чуть сладковатого рисового вина, пахнущего дрожжами и долгой осенью, медленно заполнил комнату, пытаясь вытеснить запах крови, что всё ещё висел на мне.
— За ваше здоровье. И за покой павших, — сказал староста, подняв чашку. Он отпил медленно, с закрытыми глазами.
Мы последовали его примеру. Сакэ было подобно маленькому солнцу, проглоченному мной. Оно разлилось теплым потоком, но лишь подчеркнуло лютый холод, залегший в костях.
Наступило неловкое молчание, оно висело в воздухе, как идеально отполированный лед на пороге весны — цельное, хрупкое и готовое расколоться от одного неверного слова. Я и расколол его. Не выдержал…
— Кэнсукэ-сама… Нобуро-сэнсэй… — мои слова прозвучали грубо, как рваный край разбитого кувшина. — Прошу прощения за то, что произошло у ворот. После… Я… Я не помню толком. Как будто… — я искал слова, и они приходили сами, вырываясь из самой глубины, искренние и горькие, как первая осенняя хмарь, вобравшая в себя дым всех костров лета. — Как будто во мне проснулось что-то древнее и голодное, и я не мог остановиться. Я этого не хотел. Клянусь духами гор!
Нобуро отпил. Поставил чашку на дерево. Звук вышел маленьким и тревожным, словно упала последняя костяшка в какой-то страшной игре. Его взгляд был прикован к темной текстуре стола, будто он читал там какую-то грустную историю.
— Я знаю этот вкус, Кин, — сказал он тихо. — Вкус крови во время победы. Он сладкий. Он опьяняет сильнее самого крепкого сакэ. Он шепчет: «Ещё. Возьми ещё. Ты — бог. Ты — сама смерть». Мне… было горько это видеть. Потому что я узнал этот вкус. И ненавижу его больше всего на свете…
Он, наконец, поднял на меня глаза, и в них отразилось страшное глубокое понимание ветерана, узнавшего в юнце своего старого демона. И от этого стало ещё больнее, ещё невыносимее.
— Но я верю, что это был не истинный ты, — добавил он, и в его словах, сквозь всю горечь, пробилась слабая надежда,хрупкая, как шёлк паутины, протянутой над горящим костром. — Ты вернулся. Ты лечил. Ты пытался залатать то, что разорвал. Значит, сердце твоё — не камень.
Я склонился в низком поклоне, касаясь лбом гладкой поверхности татами, чувствуя, как по спине пробегает холодок стыда.
— Простите меня, сэнсэй. Простите, староста-сама. Будто злой дух вселился… Я не могу это объяснить иначе.
Когда я поднялся, я поймал взгляд Нобуро. В его глубине мелькнул тревожный интерес. Он что-то обдумывал. Что-то важное, что складывалось в его голове в странную, тревожащую мозаику. Он кивнул про себя, медленно, как бы отвечая на свой внутренний, беззвучный вопрос.
И беседа потекла дальше, медленно и тягуче, как мёд из перевёрнутого горшка. Говорили о разбойниках — откуда они пришли, куда могли бежать. О погоде — сулили ли красные закаты раннюю и суровую зиму. Об урожае риса — скудном, но, по милости богов, достаточном, чтобы не умереть с голоду. О духах гор — не сердятся ли они на людей за срубленные для частокола сосны…
Я же не говорил ни слова. Просто сидел и слушал плавную размеренную речь старосты, похожую на чтение древней хроники, и редкие, меткие, как удары кинжалом, замечания Нобуро.
Потом нам подали ужин. Жена Кэнсукэ снова вошла, неся деревянные подносы.
Это была еда без имени, без изысков, просто топливо для продолжения пути. Но в её простоте сквозила тихая доброта, которая старше любой кулинарной книги. Та, что знает: иногда чашка простого бульона, поданная в нужный момент, перевешивает целый пир, поданный без души.
Передо мной разыгралась негромкая ода простоте. Её первой нотой было облако пара над белоснежным, липким рисом, зерно к зерну, — настоящее богатство в миске. Вторая нота, низкая и тёплая,разлиласьгустым запахом мисосиру, и в нём, будто ноты в аккорде, парили кусочки дайкона, нежные грибы и тёмные ленты вакамэ. Третья, резкая и ясная, — хруст золотистой горбуши, с которой сходила тонкая, как папирус, кожица. И финальный, очищающий диссонанс — кисловатый вздох цукэмоно, маринованных овощей, перебивающий жир и сладость. Их ароматы сплелись в один: запах дыма, тёмной сои и сытого зерна. Запах заботы, которая не украшает, а кормит. Запах красоты, которая не требует имени, чтобы быть совершенной.
Я смотрел на еду. Мой желудок сводило от голода, голодными судорогами. Но каждый раз, когда я пытался взять палочки, перед глазами вставало лицо того юнца-бандита. Его глаза, полные слёз, широкие от ужаса. Тихий лепет, обращённый к забывшим его богам. И я отодвигал поднос.
Нобуро сразу заметил это, но ничего не сказал. Он просто медленно пережёвывал свою пищу, а его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в те воспоминания, о которых я ему сегодня так безжалостно напомнил.
Беседа угасала вместе с огнём в очаге, тихо тлеющим под пеплом. Наконец, староста Кэнсукэ отпил последний глоток сакэ, поставил пустую чашку на стол и сложил руки на коленях. Его лицо стало серьёзным, деловым, лицом хозяина, заключающего сделку.
— Кин-сама, — начал он, и его голос приобрёл официальные, почтительные нотки. — Видя то, что произошло сегодня, и то, что ты сделал после… У меня к тебе предложение. Деловое и, надеюсь, выгодное для нас обоих…
Я поднял на него взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок нехорошего предчувствия.
— Оставайся с нами в Танимуре. Нашей деревне нужна твоя сила. И, как я сегодня увидел, — твоя мудрость тоже. Мы выделим тебе дом. Небогатый, но крепкий, с крепкими стенами и тёплым очагом. Пищу. Одежду. Ты станешь нашим яккэнин.
  
Он сделал паузу, а я увидел, как Нобору напрягся…
— Твоё имя и твои дела станут нашим щитом. — продолжил староста. — Ни одна банда, ни один голодный ронин в округе не посмеет приблизиться к нашим стенам, зная, что здесь живёт Кин Игараси. Поверь мне… Слава о тебе быстро разнесется по всей округе. Ты обретёшь дом. А мы — покой. Подумай об этом.