Сегун I (СИ)

Я мысленно отключил надоедливый голос через созерцательную медитацию и погрузился в атмосферу праздника. А когда я думал, что эта ночь уже попросту не может стать совершеннее, судьба удивила меня…
Краем глаза я уловил странное движение на площади… Словно часть ночи внезапно обрела форму и шагнула в круг света. Её кимоно, раскрашенное в индиго, сидело на ней так, будто выросло из её кожи… Каждая складка ложилась безупречно. Каждый шов был совершенен в своей незаметности. Волосы — чёрные, как только что растёртая тушь, — были убраны в обманчиво простую причёску, скреплённую одной шпилькой. Сама шпилька была из тёмного дерева, и на конце её сидела крошечная резная птичка, такая детальная, что, казалось, вот-вот вспорхнёт и улетит восвояси… За спиной у девушки мелькал длинный узкий футляр для лютни…
  
Она была невероятно красива… Овал лица дышал непорочной чистотой, как первый день зимы… Губы, будто слегка тронутые холодом, хранили оттенок спелой вишни. Брови — два тонких мазка тушью, поставленные рукой гения, прятали глаза… Большие, тёмные, чуть раскосые. В них скрывалась загадка древнего Сфинкса и спокойствие глубокого горного озера, в котором тонет небо. Она смотрела на праздник, на людей, на парящих в вышине бумажных карпов — и её взгляд был подобен взвешиванию. Так опытный художник глядит на пейзаж, который собирается запечатлеть — видя не только формы, но и душу, игру света и скрытую историю.
Она пропорхала несколько шагов вперёд, и толпа расступилась перед ней с глубоким почтением. Я увидел, как Кэнсукэ, заметив её, быстро, почти суетливо протёр руки об полы своего хаори и сделал низкий, почтительный поклон, какой делают господину. Она ответила лёгким, элегантным кивком, и её губы тронула едва заметная вежливая улыбка.
— Кто это? — тихо спросил я у стоявшего рядом Тоё, который замер с куском моти в руке, уставившись на неё, как кролик на удава.
Тот аж подпрыгнул, с трудом оторвав взгляд.
— А, это… Каэдэ. Её так зовут. Каэдэ-но химэ. Ну, не настоящая принцесса, конечно, — он смущённо потупился. — Но так её величают из уважения. Она канэута-моно. Сказительница. Ходит по деревням и весям, поёт старины да новости. Сэй, кажется. Так их называют…
— Сэй, — автоматически повторил я, вспоминая термин, который когда-то озвучила Нейра в одном из своих исторических брифингов. Женщина-сказитель, хранительница устной истории, живая газета и пропагандистский рупор в одном лице.
— Она редко сюда заходит… — продолжил Тоё, спрятав свой голос в карман шепота. — Раз в несколько лет. Отец говорил, что когда она пела прошлый раз, даже плакали самые суровые мужики, у которых слёз отродясь не видели. У неё… голос не от мира сего. И знает она всё. Про то, что творится в Киото, в замках, на больших дорогах… Всё.
В этот момент Каэдэ остановилась прямо под одним из парящих карпов, того, что был окрашен в синие и золотые тона. Подняла лицо к небу, и лунный свет, прорываясь сквозь бумажные крылья, упал на неё, озарив тонкие, изысканные черты, высветив бледную, почти фарфоровую кожу. Что-то в моей груди сжалось, как кулак, апотом распахнулось с такой силой, что я едва не потерял дыхание…
По меньшей мере это было странно… Я видел красивых женщин и в прошлой жизни — на экранах многометровых телевизоров, на светских раутах под хрустальными люстрами, в рекламе, доведшей идеал до стерильного глянца. Но это было нечто иное. Это была та самая точка равновесия, которую ищут мастера дзэн в пустом круге, а поэты — в последней строке хайку. Её поза, само молчание, её занимавшее, даже воздух вокруг — всё складывалось в завершённую, абсолютную форму. В живую мандалу. В картину, нарисованную на самой ткани реальности, и потому она дышала, переливалась и была совершенна в каждое отдельное мгновение. Как будто она была воплощением этой ночи, этого древнего праздника, этой мудрой жестокой и прекрасной Японии. Она была песней, которую ещё не спели. Но которую все очень хотели спеть…
Любовь с первого взгляда? Я всегда считал это литературной выдумкой, красивой метафорой для вожделения, усугублённого одиночеством и романтическими галлюцинациями. Химией, не более.
Но сейчас, глядя на неё, я понимал, что ошибался. Это было возможно. Потому что это было не только про внешность или химию. Это было про узнавание души. Как будто какая-то часть меня, спавшая, забытая или потерянная при переходе через бездну времени, вдруг увидела своё отражение в другом человеке. И в этом узнавании не было никакой логики. Никаких вопросов… Была только всесокрушающая уверенность, возникшая из ниоткуда: вот она. Тот самый человечек, кого я никогда не знал, но всю жизнь искал… Та, чье отсутствие я, оказывается, не чувствовал до этого мига…
[Физиологические показатели: резкий скачок адреналина, норадреналина и дофамина. Учащение сердцебиения на 40%. Расширение зрачков. Изменение паттерна дыхания. Совокупность данных соответствует состоянию интенсивного эмоционального и эстетического возбуждения, часто обозначаемому в литературе как «влюблённость с первого взгляда». В интерфейс внесена временная метка и отметка: 'Состояние: Сильное привлечение (субъект женского пола, идентифицирован как Каэдэ, сказительница). Влияние на когнитивные функции: выше нормы.]
— Мы тут не в симс играем! — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Но интерфейс в углу зрения лишь мигнул, мягко подсветив строку с моим участившимся пульсом…
Закончив созерцание воздушного змея, девушка медленно опустила голову и посмотрела прямо на меня. Наши глаза встретились через толпу, через мерцание огня, через десятки шагов, залитых лунным светом, и она снисходительно улыбнулась. Потом отвела взгляд, обратив его к Кэнсукэ, который уже спешил к ней, что-то говоря себе под нос.
Мое сердце ёкнуло, как струна, задетая пальцем.
В этот момент Кэнсукэ, проводив её к почётному месту у костра, поднял руки, призывая к тишине.
— Друзья! Соседи! Духи гор и рек снизошли к нашему огню! Луна-блюдце светит ярко, урожай собран, и мы живы! Пришло время не только есть, пить и веселиться! Пришло время слушать! Нам выпала великая честь — сегодня с нами Каэдэ, чей голос знают далеко за пределами нашей долины! Она принесла нам песни — старые, как эти горы, и новые, как утренняя роса! Давайте же попросим её!
Толпа одобрительно загудела с почтительным трепетом. Люди расселись на принесённых циновках, образовав широкий круг. Я остался стоять у своей ивы, не в силах оторвать глаз от центра этого круга.
Девушка изящно вспорхнула на небольшое возвышение, сняла со спины футляр и неторопливо открыла его. Оттуда она извлекла биву — лютню с длинным, изогнутым грифом и четырьмя толстыми «шёлковыми» струнами. Инструмент выглядел старым и дорогим; дерево корпуса было тёмным от времени, но в ее руках оно сверкало игривым солнечным зайчиком, готовым рассказать новую историю.
Каэдэ не спеша, с закрытыми глазами, настроила струны, пробежав по ним подушечками пальцев. Звук был тихим и чистым, похожим на падение капель в глубокий колодец — одиноким и полным ожидания. Потом она открыла глаза, обвела взглядом собравшихся, и её взгляд на мгновение снова задержался на мне…
А затем струна дрогнула, бива ожила, превратившись в послушное продолжение её пальцев — и песня полилась.
Конечно, о ее голосе ходили легенды, но ни одна не могла передать сути. Он был низким, бархатным и насыщенным, как старое вино, но когда она брала высокие ноты, в нём появлялась хрустальная ясность. Этот голос ткал пространство вокруг, нить за нитью, создавая из воздуха невидимый гобелен. Каждое слово было отчеканено с ювелирной точностью, каждый звук находил своё место в мелодии, которую её правая рука извлекала из струн, будто и не касалась их.
  
Каэдэ пела тихо, но эта тишь была слышна на краю света, у самого темного моря. Песня была старой, как камни в русле реки, — «Повесть о доме Тайра». О битвах, о славе, о предательстве и любви, что сильнее смерти.