Сегун I (СИ)

В мое время люди посходили с ума с этими нейронками. Некоторые переставали критически мыслить и полностью доверяли «машине». Ломались судьбы, а кто-то, напротив, поднимался из грязи в князи.
Студенты с помощью «джипитишки» бездумно писали рефераты и дипломные работы, с ее помощью дизайнеры брали больше заказов и сдавали в срок, программисты демонстрировали невероятную продуктивность, а писатели печатали книги сотнями! Что-то у них получалось, а что-то нет. Но выпадал важный элемент из мыслительной деятельности. В результате, когнитивные функции многих безответственных пользователей страдали. Но это была революция и большой шаг к той заветной сингулярности, о которой многие мечтали.
  
Позже, ученые определили, что пользоваться ИИ-шкой можно, если юзер сам из себя что-то представляет. Условно говоря, ты не напишешь крутую диссертацию, если у тебя не будет своей «честной» кандидатской степени. Ты не создашь крутую программу через нейронку, если сам никогда не кодил…
Так и появились специальные доступы к этому инструменту. К 2033 году человек должен был подтверждать уровень собственной компетенции перед использованием ИИ. Писатель должен был обладать филологическим образованием и иметь неплохой бэкграунд за спиной. У дизайнера должна была быть художественная школа за плечами и богатое портфолио. И так со всеми профессиями… Хочешь пользоваться? Докажи свою субъектность. Мол ты хозяин над «вещью», а не «вещь» над тобой!
Поэтому я и учился по старинке. Правда, теперь не с ручкой в руках, а с угольком. Но все же…
— Провинция Ига. — начинала Нейра менторским тоном. — Неформальное название — «земля, защищенная небом». Горный рельеф создает естественную крепость. Основные проходы: на севере — ущелье Амано, где тропа вьется меж скал, как змея меж камней. Его контролирует клан Мори — потомки горных духов, как говорят местные. На востоке — перевал Фудзи, где ветер всегда воет, как голодный волк. Там стоят сторожевые посты совета. На юге — тропа вдоль реки Кумано, она самая уязвимая.
Система рисовала в моем сознании карты. Я видел, как по тропам двигались крошечные фигурки воинов — одни уверенно, другие озираясь. Как в деревнях копошились крестьяне, как над замками реяли флаги с фамильными гербами. Я словно играл в стратегический симулятор.
Я запоминал, заучивал и рисовал схематичные карты, отмечал тропы значками, а деревни — кружками. Это успокаивало и превращало хаос информации в узор, который можно было понять, а значит — контролировать.
Сразу после учебы я отправлялся в патруль.
Я брал свой трофейный меч, надевал простые штаны и плотное кимоно из конопляной ткани, а затем выходил за частокол. Иногда у ворот меня ожидала местная детвора. Самому старшему мальчонке было лет двенадцать, и звали его Такэо. А самого маленького все кликали Ютой: он все еще сосал палец, когда думал, что никто не видит.
— Кин-сама! Куда пойдем сегодня?
— К ручью с форелью? Там в прошлый раз странные следы видели!
— Нет, к старым камням! Там духи водятся, бабушка говорила!
Я улыбался. Их энтузиазм был заразительным. Эта уникальная особенность детства… Всё обыденное кажется волшебным…
— Сегодня пойдем по северной тропе, — говорил я. — Будем учиться слушать лес.
Мы шли цепочкой. Я — впереди. Они — за мной. Свернув с тракта, мы заходили в густые заросли. Чаща жила своей глубокой и неспешной жизнью. Дятел стучал где-то высоко в стволе, белка перепрыгивала с ветки на ветку, роняя шишки. Ветер шелестел золотыми листьями, — будто лес надел свое самое дорогое кимоно перед долгой зимней спячкой.
— Стойте, — я поднимал руку. Все замирали. Дыхание становилось тише. — Что слышите?
— Ветер… — неуверенно говорил Юта.
— Птицу, — добавлял Такэо.
— А еще?
Мы стояли, замерев. И тогда до нас доносился другой звук. Будто кто-то осторожно бил камнем о железо, и этот удар проходил сквозь землю и вековые корни.
— Наверняка, это кузнец из Танимуры. — говорил я. — Лес — как огромное ухо. Он слышит все. И передает тому, кто умеет слушать. Кто стоит босиком на земле и не боится тишины.
Мальчишки кивали, впечатленные.
А вечерами, после ужина, я пытался медитировать.
Я садился в сэйдза на циновке в углу комнаты. Глубокий вдох. Выдох. Я пытался найти ту тихую комнату внутри, о которой мне когда-то говорил Нобуро. Место, где нет мыслей. Только тишина.
Но Нейра традиционно взбрыкивала.
Как только мое дыхание замедлялось, как только сознание начинало тонуть в темноте, похожей на теплую воду, в голове возникал шум. Сначала тихий, как шелест бумаги, которую перелистывает невидимая рука. Потом громче.
[ Температура тела снижена на 0. 5 градуса. Частота сердечных сокращений — 5 0 удар ов в минуту. Уровень кортизола падает. Это делает организм очень уязвимым для внезапной атаки. Рекомендую повысить бдительность. ]
Я пытался быть берегом. Позволял этому потоку течь мимо. Но это было как пытаться игнорировать гром внутри собственного черепа. Шум проникал в кости, в кровь, в самые глубокие темные слои сознания, где прячутся страхи и будущие сновидения.
Иногда я выдерживал минуту. Иногда — пять. Один раз, в ночь, мне удалось продержаться целых два часа.
Но потом Нейра возвращалась. И все начиналось сначала. Откатом он бомбардировала мой разум всякими нелепостями…
Я ненавидел ее. Ненавидел этот голос, который превращал мою жизнь в бесконечный расчет. Ненавидел двойника, который бил меня с бездушной эффективностью машины, с холодной красотой падающего лезвия. Ненавидел протоколы, проценты, вероятности. Она выхолащивала мир. Превращала закат в изменение длины волны света. Превращала боль в выброс химических веществ. Превращала жизнь в сложную игру.
Но в то же время… я к ней прикипел. Как к хромоте, с которой научился ходить.
Она постоянно помогала и была моей тенью. Она подсказывала, какая тропа безопаснее — та, что идет по хребту, или та, что вьется вдоль ручья. Напоминала, что у дочери старосты Кэнсукэ сегодня сватовство, и стоит подарить ей простой, но изящный гребень из самшита — это укрепит связи, а связи в этом мире важнее железа. Она вычисляла оптимальный угол заточки лезвия, чтобы оно дольше не тупилось и легче входило в плоть. Она анализировала форму облаков — перистых, как перья гигантской птицы, — и предсказывала дождь за два часа до того, как первые капли начинали стучать по соломенной крыше, как пальцы нетерпеливого гостя.
Однажды, во время патруля, я наткнулся на следы двухдневной давности. Человек шел осторожно. Прятался. Останавливался и прислушивался.
— Анализ походки, — мгновенно начала Нейра. — Шаг короткий, неравномерный. Вес переносится на правую ногу. Вероятно, ранение в левое бедро или врожденный дефект. Размер стопы — средний. Обувь — соломенные сандалии, но подбитые кожей. Не крестьянин. Не самурай. Возможно, монах-воин, странствующий монах или гонец. Направление — с севера. Из земель Мори. На поясе носил что-то тяжелое с правой стороны — возможно, меч или посох.
Я осмотрелся. Нашел место, где путник присаживался отдохнуть — примятая трава, крошечная ямка от посоха. Нашел обрывок бумаги, зацепившийся за кору старого клена, будто письмо, которое лес не захотел отпускать. На нем были начертаны тонкие иероглифы.
— «Ветер с востока несет пепел, а западный ветер развеет его», — перевела Нейра. — Это может быть частью шифрованного послания. Или просто стих, брошенный на ветер. Рекомендую сообщить старосте. Уровень угрозы — средний.
  
Я так и сделал. Кэнсукэ помрачнел, его добродушное лицо как-то быстро скисло.
— Ветер с востока… Это про Оду Нобунагу. Он движется на запад, сжигая все на своем пути. Пепел… пепел замков, пепел жизней. Спасибо, Кин-сама. Будем настороже.
В тот вечер я сидел у себя и думал. Без Нейры я бы прошел мимо этих следов. Не заметил бы. Не понял. Я был бы слепым в мире, где зрение — вопрос жизни и смерти. Где умение читать знаки — на земле, на небе, на лицах людей — это единственная валюта, которая имеет значение.