Сегун I (СИ)
Этой руки больше не было…
Паника подползла к горлу, но я оттолкнул ее усилием воли. А затем принялся глубоко дышать, как учили в своё время.
— Нейра, а ну-ка покажи мне… покажи меня нового! Кто я теперь такой⁈
В углу зрения возникло полупрозрачное окно, а на нем — сгенерированное изображение молодого худощавого парнишки. Лет восемнадцать, не более. У него были острые скулы, которые выпирали под тонкой кожей. Лицо чернело грязью и пятнами земли с запекшейся кровью. Длинные волосы висели темной спутанной массой. А глаза были узкими, с характерным азиатским разрезом. Вокруг зрачков ярким сапфиром горела синяя радужка, что было необычно для азиатов…
— Ну, хоть с глазками повезло… — недовольно проворчал я и подполз к хижине. Рядом с ней стояло деревянное ведро, темное от влаги. Я подумал, что там может быть вода. Я хотел убедиться, что это всё не выверты моего воображения, а, действительно, новая реальность. Я дотянулся до края и с трудом приподнялся.
Вода хоть и была темной, но вполне могла справиться с ролью зеркала. Лицо на поверхности колыхалось и искажалось. Но это было оно… То самое, что показывала Нейра.
Я откинулся назад, прислонившись к прохладной стенке хижины.
— Как? — спросил я снова, уже тише. — Как это возможно⁈
— Вы погибли, — ответила Нейра с леденящей простотой. — Взрыв в саду вашего токийского особняка. Терминальное повреждение всех жизненно важных органов. Массивные травмы грудной клетки, брюшной полости, множественные переломы. Смерть мозга, судя по прекращению нейроактивности, наступила через 0.8 секунды после детонации. Шансов на выживание не было. Физическое тело уничтожено.
Она говорила об этом, как директор — о списанном оборудовании.
— У меня слишком мало данных для анализа текущего состояния, — продолжила она. — Прямые наблюдения отсутствуют. Однако, учитывая факт наличия сознания (вашего) в новом биологическом носителе, наиболее вероятной гипотезой является явление, которое в различных религиозных, мистических и философских системах описывается как реинкарнация. Метемпсихоз. Переселение сущности, сознания, души — терминология варьируется в зависимости от культуры. Буддизм, индуизм, некоторые направления синтоизма и даосизма допускают и подробно описывают подобные процессы.
— Кхм… — я убрал ладонью влажные волосы со лба. — Если это так, то почему ты осталась со мной? Ведь ты была вживлена в мой мозг искусственно… Ты ведь обычный чип и нейроинтерфейс! Но никак не часть моей души!
Система задумалась. Для Нейры, способной производить триллионы операций в секунду, эта пауза была вечностью. Признаком глубокого анализа, перебора всех возможных вариантов.
— Формирую гипотезу… — наконец произнесла она. — Опираясь на вторичные текстовые источники, в частности, на учения древнегреческих философов: Платона о бессмертной «психее» и Аристотеля о душе как энтелехии… А также на буддийские абхидхармические концепции о «виджняне» — потоке сознания, переходящем из жизни в жизнь, накапливающем впечатления… Ваш имплант, то есть я, не был «обычным» внешним устройством. Я была интегрирована в вашу нейронную сеть. В ваше восприятие, память и принятие решений. Вместе с вами мы формировали паттерны, я становилась частью вашего когнитивного процесса. За годы симбиоза стерлась грань между биологическим и цифровым. Если допустить, что душа, сущность, «виджняна» — это и есть сумма нейронных связей, памяти, личности, то я стала частью этой суммы. Частью вас. При… переходе, если использовать эту терминологию, комплекс «сознание Шилова + нейроинтерфейс Нейра» переместился как единое целое. Это наиболее логичное объяснение при текущем катастрофическом дефиците данных.
Я хрипло рассмеялся. Тело затряслось в болезненном конвульсивном смехе.
— Значит, всё-таки сознание — это и есть душа! Отлично! Очень красиво всё расписала… ПО ФИ-ЛО-СО-ФСКИ! Но я рад, что ты со мной…
— Спасибо, — без тени иронии ответила Нейра. — Это взаимно, но всё же… Рекомендую сфокусироваться на выживании. Философские дискуссии стоит отложить в сторону. Мне не хочется погибнуть с вами в очередной раз…
— Ничего! Прорвемся! — ободряющим голосом воскликнул я, глядя на свои худые дрожащие руки. В животе протяжно заурчало. — Но ты права… Надо бы поесть и понять, что это за место. Похоже на пещеру. Где мы? Ты так и не ответила мне на этот вопрос…
— Слишком мало данных, — повторила она свою мантру. — Возможность анализа ограничена. Внешние датчики отсутствуют. Спутниковая навигация, сетевые протоколы — всё недоступно. Возможно, если вы выйдете из грота и визуально осмотрите окрестности, я смогу провести сравнительный анализ ландшафта с географическими базами данных.
— Ну что ж, — вздохнул я. — Давай попробуем.
Я направился ползком в сторону выхода из пещеры. При этом я чувствовал себя паршивой гусеницей-переростком. Каждое движение было пыткой. Я волочил за собой правую ногу, как бесполезный болезненный придаток. Каждый сантиметр вперед давался ценой пота и скупых мужских слез, выжатых болью.
В какой-то момент — наверное, через целую вечность — мне всё же удалось добраться до выхода. Я выполз на небольшой каменный выступ, который оказался гигантским утесом.
И замер, как вкопанный…
Я ожидал увидеть всё что угодно: урбанистический хаос Токио с его неоновыми каньонами и гудящими дорогами; выжженные войной равнины Европы, даже суровые и величественные курильские сопки, омываемые холодным морем…
Но здесь у меня буквально дух перехватило от первозданной красоты!
Вокруг — куда ни глянь — раскинулось горное царство. Величественные пики были покрыты буйным ковром леса. Чащобы уходили волнами, поднимались по склонам, ныряли в ущелья, терялись в сизой дымке у самого горизонта. По глазам били все оттенки зеленого: от почти черного изумруда кедровых чащ до яркой и молодой зелени папоротников у ручьев.
Глубокие ущелья, поросшие темно-зеленым бархатом, разрезали каменные громады. Отвесные скалы, золотистые и седые, обрывались в никуда. И с них, с десятков, сотен мест, низвергались водопады. Белые нити, серебряные шнуры, молочные реки… Они сверкали на солнце, как рассыпанные алмазы, и их отдаленный, непрерывный гул казался музыкой, наполнявшей все пространство…
Воздух был настолько чист, что мне было противно осквернять его своим дыханием… Я глотал его большими глотками, чувствуя, как холод и свежесть проникают в самое нутро, смывая часть лихорадочного жара.
— Судя по топографическим особенностям, распределению водных потоков, структуре горных хребтов и составу растительности, — заговорила Нейра, и в её голосе прозвучали нотки интенсивной работы. — Вы находитесь в районе, соответствующем границе современных префектур Миэ и Нара, регион Кинки, остров Хонсю. Конкретнее — перед вами, с высокой степенью вероятности, водопады Акамэ, известные также как «Нидзю-даки», или «Двадцать водопадов». Это часть горного хребта, являющегося водоразделом между бассейнами рек… Однако…
Она запнулась. Для искусственного интеллекта это был эквивалент растерянности и сбоя в логике.
— Однако что? — спросил я, не отрывая глаз от буйства зелени, камня и воды.
— Однако этот ландшафт не соответствует данным моей последней географической актуализации (2037 год). Масштаб антропогенных изменений равен нулю. Полное отсутствие следов инфраструктуры: дорог, ЛЭП, построек, характерных для XXI века. Лесной покров значительно плотнее, обширнее, состав флоры указывает на отсутствие масштабных вырубок и загрязнений. Гидрологическая сеть… чище. Атмосферные показатели (прозрачность воздуха, отсутствие химических примесей) также указывают на доиндустриальную эпоху. Скорее всего, это другое время.
— Другое время? — я медленно повернул голову, словно мог увидеть её, эту невидимую спутницу, витающую в моем сознании. — В каком это смысле? Ты имеешь в виду… другую эпоху? Прошлое?
— В самом что ни на есть прямом смысле. Это другая историческая эпоха. Доиндустриальная. Судя по полному отсутствию техногенных шумов в любом доступном для анализа диапазоне (радио, микроволновое, инфразвуковое) и состоянию экосистемы — доиндустриальная. Вероятно, период до массового использования ископаемого топлива и электрификации.