Дитя Шивай (ЛП)

Как я ни стараюсь, мне не удается расслабиться, пока мы сидим у костра. По всем правилам этот лес должен кипеть жизнью: каждое дерево живое, яркие листья трепещут на ветру, гуляющем в кронах. Но мое внимание к окружающему густому лесу приковано не шорохом в кустах и не треском веток. Жуткая тишина и неестественная неподвижность покалывают кожу и заставляют меня оставаться настороже до глубокой ночи.
  
Я сплю отвратительно, ворочаясь всю ночь. Не могу винить в этом ни раскаты грома вдалеке, ни корни, впивающиеся в спину сквозь тонкую подстилку. Виноват образ, который постоянно рисует мой разум: черная пустота юга на каждой карте, которую я когда-либо видела. Пустота, в которой я сейчас нахожусь. И я не могу не задаваться вопросом: что могло заставить Ла'тари стереть это место со всех карт?
Я испытываю облегчение, когда с первыми лучами рассвета проливной дождь, принесенный ветром, резко прекращается, не дойдя до нашего лагеря. Тучи быстро рассеиваются, и погода сменяется не посезонному теплым осенним днем, который я встречаю с усталой улыбкой.
Хотя он обещал мне тренировки, я не жалуюсь, когда мастер теней вручает мне удочку и ведет к звериной тропе неподалеку, которая выводит к извилистому ручью. Рыбы здесь абсурдно много, я никогда не видела ничего подобного. Сомневаюсь, что кто-то, живущий на землях Ла'тари, видел. По крайней мере, никто из рожденных при моей жизни. Животные стали редкостью, ушли с наших земель, когда истощенная почва больше не могла поддерживать жизнь. Хотя соленая рыба, выловленная в северных морях, — обычное дело в крепости, я никогда в жизни не ела свежего мяса.
Под небольшим руководством мастера теней я в два счета добываю нам завтрак. Он занимается тем, что разводит и поддерживает небольшой костер у кромки воды, и мы проводим ленивый день на берегу, довольные обществом друг друга и долгими периодами молчания, которые мы делим.
Ближе к вечеру я начинаю клевать носом, с животом, полным рыбы — роскошной и сытной, не похожей ни на что, что я пробовала раньше. Теплый ветерок шелестит разноцветными листьями надо мной, когда из тишины раздается его голос:
— Я приготовлю нам ужин сегодня, если ты поймаешь одну голыми руками.
Я приоткрываю один глаз, глядя на него: он сидит на краю берега, наблюдая за лениво проплывающими рыбами. На его лице расплывается насмешливая улыбка, и мои глаза распахиваются полностью, а кулаки сжимаются по бокам. Пожалуй, это моя самая большая слабость: я никогда не могла отказаться от вызова. Факт, который мастер теней эксплуатирует с тех пор, как узнал о нем в самом начале моего обучения.
— Ты будешь готовить всю неделю, или спора не будет, — блефую я.
Я приму пари в любом случае, и мы оба это знаем.
— Ладно, договорились, — смеется он.
Я соскальзываю в воду и становлюсь ногами на гладкие камни, устилающие дно ручья. Рыбы настороженно мечутся при первых признаках вторжения, но быстро привыкают к моему присутствию и возвращаются в поток, бурлящий вокруг моих ног. Интересно, есть ли у этих рыб естественные враги? Каждая из них жирная, хвосты лениво ходят туда-сюда, пока они блаженно зависают в пятнах солнечного света, пробивающегося сквозь листву.
Это будет легко.
Два часа спустя я промокла до нитки после множества неудачных попыток схватить рыбу. Мне удалось обхватить руками двух, но обе выскользнули из хватки с разочаровывающей легкостью. Теперь большая часть форели попряталась под укрытием ближайшего скального выступа, откуда они насмешливо наблюдают за мной из тени. Я уже готова сдаться на сегодня и вернуться к удочке, предпочтя позорную капитуляцию голоду. Но будь то сегодня или в другой день на этой неделе, я поймаю рыбу голыми руками. Теперь это моя единственная цель в жизни.
Одинокая упитанная форель лениво шевелит хвостом между мной и берегом. Невозмутимая моими попытками схватить остальных, она, кажется, счастлива плыть по течению и просто существовать, будто меня здесь и нет.
Я поднимаю взгляд и обнаруживаю, что мастер теней пристально наблюдает за мной. Он нахмурился, изучая мою цель с огромным интересом. Я подавляю стыд от неминуемой неудачи, сужая глаза на воду. Стыд, который обещает вогнать меня в легкую депрессию на весь вечер.
Сначала я двигаюсь медленно, подводя руки за толстую рыбину, шепча почти беззвучные молитвы звездам. Я делаю выпад, замечая взмах ее хвоста в тот же миг, как она меня замечает. Я опоздала. Упитанная форель бросается к спасительным теням скального навеса, но лишь для того, чтобы попасть в сильный водоворот, который швыряет ее прямо на меня, почти заставляя скользнуть прямо мне в руки.
Мой разум мечется между шоком и полнейшим восторгом; я вцепляюсь в нее так, словно от этого единственного действия зависит мое выживание. С ликующим возгласом и широкой улыбкой я выбрасываю ее на берег, где она бьется, осыпая щеки мастера теней брызгами воды, ловящими угасающий свет дня.
Вытерев лицо насухо, он весело хлопает в ладоши, отвечая на мою улыбку своей собственной — широкой и зубастой.
— Стоило оно того? — посмеивается он.
— Полагаю, это зависит от того, насколько хороши твои кулинарные навыки, — язвлю я, кивая в сторону рыбы.
Моя колкость имеет желаемый эффект, и я практически пускаю слюни от таинственных запахов, доносящихся от костра. Солнце разливает по горизонту широкий спектр оранжевых и красных оттенков, опускаясь за горы на западе. Лианна, может, и научила меня другим, более смертоносным травам, но забыла упомянуть о тех, что лес дарит исключительно ради вкуса. Я говорю себе, что заставлю мастера теней пообещать научить меня всем этим травам, как только съем свою с трудом добытую награду.
С самодовольной ухмылкой он вручает мне большой свернутый лист с моим ужином, и я набрасываюсь на еду. Это, безусловно, лучшее, что я когда-либо пробовала, и мне с трудом удается замедлиться достаточно, чтобы убедиться, что я не глотаю крошечные кости.
Ну и ладно, если умру, оно того стоит.
Требуется всего три укуса, чтобы все мои тщательно продуманные планы изменились. Моя единственная цель на оставшуюся часть недели — съесть столько, сколько смогу, пока он всё еще связан нашим спором и вынужден мне готовить. Роскошь, которую я вряд ли когда-либо получу снова.
Его глаза сверкают, пока он смотрит, как я ем, явно довольный собой от того, как сильно мне нравится его стряпня. Он с меньшим энтузиазмом приступает к своей порции, но, полагаю, он избалован тем, что всю жизнь наслаждался собственной едой.
Я обсасываю нежное мясо с каждой тонкой косточки, облизывая пальцы от маслянистых трав, пока не остается ничего. Как только я заканчиваю, веки тяжелеют, и я заползаю в свой спальник с удовлетворенным стоном. Одна бессонная ночь и живот, полный рыбы, — и всё, о чем я могу думать, это как приятно тепло костра на лице и какой идеальной была бы жизнь, будь каждый день похож на этот.
Я открываю глаза только тогда, когда на следующее утро солнце прорывается сквозь восточный горизонт. Я зеваю, глядя через костер, и обнаруживаю, что мастер теней всё ещё крепко спит. Уголки моих губ ползут вверх. Похоже, не я одна впала в рыбную кому.
Довольная тем, что могу дать ему поспать еще немного, я разминаю ноги, прежде чем тихо выбраться из спальника и направиться к ручью умыться. В лесу жутко тихо. Единственные звуки, пока я бреду обратно в лагерь, — шорох моих штанов, трущихся о бедра, и редкий хруст опавшей листвы под моими кожаными сапогами.
  
Мои ноги замирают на границе лагеря, волосы на затылке встают дыбом. Я настороженно щурюсь, видя, что мастер теней всё ещё спит. Я проверяю положение солнца, убеждая себя, что еще рано, но по непонятным причинам нервы начинают сдавать, и все инстинкты вопят, что что-то не так, пока я подхожу к нему. Я никогда не видела, чтобы он спал после восхода.
Сузив глаза через костер, я подавляю вздох ужаса. Его кожа блестит от пота и слегка отливает тревожным желтым оттенком. Каждый его хриплый вдох неглубок, а тело слишком неподвижно.