Дитя Шивай (ЛП)

С глубоким вздохом и покачиванием головы Нурай отвечает:
— Честно говоря, я не удивлена, что они попытались. Когда люди отняли жизнь твоей матери, я думала, мы потеряли вас всех в этом горе. Звезды знают, что большинство человеческих жизней, отнятых фейнами, были местью за подобные вещи.
Мьюри кивает, не в силах скрыть скорбь при воспоминании об этом. Наконец она говорит:
  
— Арда и Никс горевали много лет; они всё еще скорбят по ней. Я не думаю, что фейны были созданы, чтобы переносить утрату так, как это делают смертные. Но Вос… я никогда не видела в ней печали, хотя уверена, что она была там, похороненная глубоко. Всё, что она когда-либо мне показывала, — это свою ярость.
— Я помню, — говорит Нурай, рассеянно разглаживая один из шелковых отрезов, аккуратно сложенных на прилавке.
— Бывали дни, когда я думала, что она сама покончит со всем человеческим родом. Она была так поглощена этим. А потом, — говорит Мьюри; на её лице появляется легкая улыбка, когда она вспоминает об этом, — ее живот начал округляться, и весь этот гнев исчез. Я никогда не смогла бы объяснить радость, которую чувствовала от того, что ко мне вернулась сестра, каково было снова видеть ее улыбку. Словно она забыла, что значит жить, и с этой жизнью, растущей внутри нее, она начала вспоминать.
Мьюри прикусывает дрожащую губу, продолжая:
— Если бы с этим ребенком что-то случилось, думаю, она могла бы утопить весь Терр в своей скорби.
— К счастью, — заверяет ее Нурай, — судьбы знали, что не стоит отнимать у нее ребенка, и в таком мире нам никогда не придется жить.
Мьюри кивает; теперь ее улыбка кажется несколько более тусклой.
— А теперь скажи мне, как твоей сестре нравится материнство? — спрашивает Нурай.
— Я никогда не видела ее такой, — говорит Мьюри. — Ее мир начинается и заканчивается этим ребенком.
— Как и должно быть.
Мьюри кивает в знак согласия, и подруги забредают в лавку болотного спрайта, переполненную охапками редких цветов и трав, которые можно найти только в топях глубоко в лесу Бракса.
Спрайт шаркает вперед; ее коротко стриженные тонкие зеленые волосы развеваются в воздухе, словно она находится под водой. Спутанный клубок мшистых веток, торчащих из ее головы, украшен желанными белыми лилиями, растущими на болотистых топях ее дома. Ее кожа меняется на свету при движении. Сначала она покрыта узором из сверкающей чешуи, мерцающей на солнце, затем тускнеет до матовой толстой чешуи, как у некоторых более крупных и менее приятных тварей, обитающих в водных путях. Наконец, она застывает в виде кожи, которая является идеальным отражением потрепанных непогодой, покрытых мхом деревьев ее родины.
Она роется в стоящей рядом корзине, доставая крупное семя из-под плотного слоя цветов.
— Ру тана хи рин ти'ле ме, — говорит она, протягивая семя Мьюри.
Брови Мьюри с любопытством опускаются, когда фейн отвечает на собственном языке спрайта:
— Варе?
Ни один спрайт никогда не учил Нурай своему языку. На самом деле, Мьюри была единственным фейном в завесе, которого она знала, кого спрайты сочли достойным такой чести.
Это глодало ее. По какой-то причине ее было недостаточно. Она не могла отделаться от мысли, что ей не хватает чего-то жизненно важного для феа, как и почти всем фейнам, иначе спрайты приняли бы ее так же охотно, как и женщину рядом с ней.
Возможно, это лишь тщеславие и эгоизм заставляют ее хотеть, чтобы они приняли ее таким образом. Звезды знают, что они — самые назойливые из феа. Ей следовало бы радоваться, что они привязались к Мьюри, а не к ней. Но спрайты, казалось, ткали полотна замысла судеб, тщательно вышивая узор, пока проживали свои жизни. На всем Терре, в каждой завесе, никогда не будет дружбы более желанной, чем дружба спрайта.
Бледно-зеленые глаза спрайта метнулись к Нурай, и разговор изменился; слова феа были унесены ветром от всех, кроме Мьюри.
Нурай отходит от пары, предоставляя им уединение, которого явно желает спрайт. Она изучает каждую охапку трав, набирая горсть редких и труднодоступных. Она изо всех сил старается отвлечься и не проявлять любопытства к разговору, происходящему всего в нескольких футах, — или обиды за то, что ее от него отстранили.
Мьюри кивает спрайту в знак явного согласия с чем-то.
— Мне жаль, — шепчет Мьюри себе под нос, возвращаясь к Нурай и кладя руку ей на предплечье, явно обеспокоенная тем, как та может воспринять этот отказ.
— Все в порядке, — говорит Нурай, улыбаясь подруге и показывая спрайту все, что она выбрала в лавке.
Крошечная феа заводит одну руку за спину, положив ее на поясницу, и постукивает пальцем по подбородку, задумчиво разглядывая травы.
— Х'теш, — говорит она со слишком уж нетерпеливой улыбкой.
Мьюри с трудом сдерживает удивление, переводя:
— Она просит услугу в обмен на товары.
— Какую услугу? — спрашивает Нурай с неподдельным любопытством.
Редко, но не неслыханно, чтобы сделки заключались таким образом. И все же, какой бы молодой она ни была, она прекрасно знает, что к сделке с феа никогда не стоит относиться легкомысленно.
— Ма'рей хет ла'вей ма неш эй'ле, — отвечает спрайт.
— Она говорит, что скажет тебе, когда ты ей понадобишься. — В голосе Мьюри звучит вопрос, когда она это говорит; она явно сбита с толку тем, почему маленькая феа требует такую высокую цену за пучок трав.
Нурай рассматривает небольшую горсть трав — ничего чрезмерно редкого, только, возможно, труднодоступного. Травы были бы наиболее ценны для торговли с людьми, а она еще не решила, вернется ли к их двору. В то время как розовые цветы можно высушить и растереть в порошок, чтобы румянить лица смертных, а другие использовать для лечения, фейнам от таких вещей мало пользы.
Она опускает руку к корзине, готовая положить пучок обратно к остальным и оставить их. Безымянная сделка неразумна и может стоить высочайшей цены. И все же ее рука дрогнула, прежде чем она смогла выпустить их; в голове сформировался вопрос. Почему? Почему она просит такую цену?
Возможно, это не более чем юношеское высокомерие заставляет ее крепче сжать травы, повернуться к спрайту и согласиться. Или, возможно, это воля судеб, когда она чувствует, как сделка проступает на ее коже, вплетая ее в ткацкий станок их замысла.
  
Глава 37
 
ДВОРЕЦ А'КОРИ
Наши дни
— Ты больше никогда не видела спрайта? — спрашиваю я, пытаясь, хоть и безуспешно, притвориться, что просто поддерживаю светскую беседу с этой женщиной.
Она едва начала рассказ о своей юности, а вопросы, возникшие в моей голове, уже могли бы продержать нас здесь до рассвета.
— Никогда, — говорит она, улыбаясь и отпивая глоток пряного напитка. — Но я все еще ношу метку нашей сделки и часто гадаю о дне, когда она придет потребовать свою цену.
Память фейнов явно отличается от памяти моего вида. Кажется, они с идеальной ясностью вспоминают события прошлого, будь то два дня назад или двести лет. Я не сомневаюсь, что спрайт всегда будет помнить о сделке, даже если она не высечена на ее коже. А вот как феа найдет ее, чтобы взыскать эту плату — это уже совершенно другой вопрос.
— И… ты близка с Ватруками? — спрашиваю я.
Она кивает, и я испытываю облегчение, когда она отвечает:
— Я была близка с ними тогда. До того, как они стали известны как Ватруки. Разделение среди фейнов началось только после Раскола. Думаю, многие из нас хотели бы сохранить эти узы, но Ватруки сделали это невозможным. Я была либо с ними, либо против них. Как и все мы.
  
— Как вы могли поддерживать дружбу, когда они забирали жизни феа? — горячо спрашиваю я, и Нурай вскидывает бровь от моего тона.
— Это, дитя, и есть причина, по которой я не с ними.
Я стараюсь не ощетиниваться. Для нее, древней, какой она является, я буду ребенком до того дня, пока не перейду в иной мир. Возможно, даже тогда.