Дитя Шивай (ЛП)

— Я просто пришла поблагодарить его, — ровно лгу я.
— Понимаю, — говорит она. — К сожалению, я только что оставила его в постели. Я бы сказала, он довольно-таки вымотан.
Она смотрит на меня сквозь густые ресницы, изучая. Вспышка раздражения портит ее черты, прежде чем она снова улыбается и говорит:
— Я скажу ему, что у него гости. Дай мне минуту, и я заставлю его одеться.
  
Она поворачивается к его комнате, рука тянется к дверной ручке, когда я переношу вес с ноги на ногу — единственный признак моего дискомфорта. Этого ей достаточно, чтобы убрать руку с траектории и предложить:
— Или, может быть, ты хочешь зайти попозже?
— В этом нет необходимости, — я выдавливаю улыбку. — Уверена, я еще встречу его как-нибудь.
Она хмыкает себе под нос, удаляясь без лишних слов. Я не могу оторвать глаз от довольного покачивания ее бедер, пока она плывет по коридору, исчезая в соседнем проходе. Я изучаю ручку его двери, взвешивая, чего мне будет стоить открыть ее. Учитывая то, что я найду внутри.
Это не должно быть проблемой. Это не имеет ко мне никакого отношения. Ну и что, если у мужчины уже есть любовница? В этом нет ничего личного. Это ничего не меняет.
Я называю себя лицемеркой, уходя и не постучав. Я говорю себе: если я не могу ему доверять, то от него нет пользы, прекрасно понимая, что сама готова обмануть его, чтобы получить именно то, чего хочу. Он просто достаточно глуп, чтобы попасться.
Я не зацикливаюсь на том факте, что, хотя он предложил свою постель, он никогда не предлагал верность. В любом случае, эта женщина — неизвестная величина и будет в лучшем случае осложнением, а в худшем — смертельным риском.
Я приоткрываю одно из больших окон в своей комнате, хватаю более легкий из двух моих новых плащей и оставляю письмо для Ари у молодого пажа, ожидающего у дворцовых дверей. Она не будет возражать, когда прочтет, что я пошла навестить дядю. В уединении его садов нам с ним предстоит много давно назревших разговоров.
Уже позднее утро, когда я пешком добираюсь до его поместья. Поскольку я без предупреждения, мне приятно обнаружить, что Филиас не только дома, но и у него, как ни странно, есть время для импровизированного ланча. Учитывая насыщенный светский график этого человека, я наполовину ожидала, что окажусь в его списке ожидания.
— Итак, расскажи мне, как тебе жизнь при дворе А'кори? — спрашивает он с набитым выпечкой ртом и понимающим блеском в глазах.
Я лишь пожимаю плечами и спрашиваю с надеждой:
— Есть вести о том, когда может вернуться король?
— Никаких, что я слышал бы, хотя ожидаю, что он вернется к маскараду. Было бы весьма необычно для мужчины не присутствовать на нем, — говорит он, делая долгий глоток розового лимонада из запотевшего стакана и уставляясь на меня. — Но я не думаю, что ты попросила о встрече, чтобы обсудить возвращение короля.
Верно. Сразу к делу.
— Расскажи мне о Ватрук, — говорю я.
Его губы растягиваются в улыбке, и он мурлычет:
— О, боже. Не могу дождаться, чтобы узнать, какие еще дразнящие секреты ты раскрыла за то короткое время, что пробыла вдали от родины.
Он откидывается на спинку стула и сцепляет руки на животе, говоря:
— Полагаю, раз ты спрашиваешь, ты уже знаешь, что Ватрук — это группа древних фейнов, работающих с Ла'тари?
Я таращусь на мужчину, а он посмеивается:
— Ты ожидала, что я буду это отрицать?
— Конечно, ожидала, — говорю я.
В конце концов, он один из нас. Он знает наше дело, мою миссию, всё. Ужас скручивает желудок, когда он подтверждает историю Медиа.
— Разве это что-то меняет, моя дорогая? Ла'тари были бы глупцами, если бы отказались от помощи любой силы, готовой предложить им содействие. Разве нет?
Не уверена, что вопрос полностью риторический, когда спрашиваю:
— Но ценой народа Ла'тари?
Я уверена, что по крайней мере эта часть истории Медиа неправда.
— Жизни — это цена всех войн, Шивария. Тебе следует это знать. И война, как и смерть, не делает различий между теми, кого забирает в уплату.
Сладкий тарт в моей руке внезапно кажется очень кислым. Я кладу его обратно на тарелку и спрашиваю:
— Какую силу Ватрук могут получить от нашей земли? Она мертва с тех пор, как я была ребенком.
Филиас бросает на меня взгляд, и в этот момент я понимаю, что Медиа сказала правду: наша земля была мертва задолго до моего рождения. Я качаю головой, пытаясь встряхнуть мысли, пока они не обретут смысл.
Я с трудом нахожу голос, чтобы спросить:
— Если всё, что я узнала, — правда, тогда скажи мне, как Ватрук получают силу от земли, которая уже бесплодна? И какую помощь Ватрук предлагают Ла'тари, что стоит такой цены?
Его глаза загораются. Я знаю этот взгляд, тот же самый взгляд, которым меня часто награждал Бронт, когда мне удавался идеальный маневр и я блокировала его меч.
— Я мог бы тебе рассказать, — говорит он с лукавой улыбкой. — Или ты могла бы отправиться в доки завтра вечером и увидеть всё своими глазами. Птичка напела мне, что именно такой корабль прибывает с вечерним приливом.
Он говорит не о торговых поставках, это ясно. Я подумываю спросить его, что я найду на корабле, но сомневаюсь, что он будет откровенен. И теперь, когда он поманил меня этим лакомым кусочком информации, мы оба знаем, что я пойду и посмотрю сама, независимо от того, что он мне скажет. Я откидываюсь на спинку стула; жесткая складка прорезает лоб, пока я обдумываю всё, что только что узнала.
— С другой стороны, я слышал, вы с генералом сближаетесь, — он вскидывает бровь и отправляет в рот посыпанную пудрой ягоду, казалось бы, не замечая того факта, что только что перевернул весь мой мир с ног на голову. — Мне казалось, я говорил тебе держаться подальше от этого мужчины.
— Ты услышал это от сестер? — спрашиваю я.
Это разумное предположение, но его живот подпрыгивает от гортанного смеха в ответ.
— Звезды, нет. Не знаю, как тебе это удалось, но преданность сестер тебе превосходит даже ту, что они оказывают мне. Они были весьма скупы на информацию касательно тебя.
Я не могу не улыбнуться этому, хотя улыбка быстро исчезает с лица, когда я задаюсь вопросом, каких шпионов Филиас держит во дворце.
В своей типичной манере Энрик несется через лужайку, чтобы прошептать что-то на ухо дяде, и я строю догадки, не планируются ли эти вторжения хитроумно, чтобы Филиас мог удалиться по своей прихоти. Он опирается на подлокотники кресла, поднимаясь со своего места рядом со мной. Опершись кулаком о край стола, он смотрит на меня сверху вниз и, тяжело вздохнув, говорит:
— Народ Ла'тари устал умирать напрасно. Думаю, тебе стоит знать, что я начал слышать ропот из-за южной границы. Не уверен, как долго продержится это подобие мира, — он облизывает губы, явно чувствуя себя неловко от того, что собирается мне сказать, — Война скоро возродится, и я боюсь за жизни феа. Они не так сильны, как были когда-то, а Ла'тари создали мощный режим за время твоей жизни. Гораздо более великий, чем ты или я можем постичь.
Я с трудом могу поверить словам, исходящим от человека передо мной, и ловлю себя на том, что больше, чем когда-либо, желаю ощутить тяжесть своих клинков. Ла'тари доверяют ему мою жизнь, но каждое слово, которое он произносит, посылает волну предупреждения по моему телу.
— Ты пытаешься сказать мне, что ты на стороне фейнов во всем этом? — осторожно спрашиваю я.
Это смелый вопрос. Тот, о котором я, вероятно, пожалею. Если он сочтет меня угрозой, ему достаточно лишь выдать меня, и с моей жизнью будет покончено.
  
— Феа, — признает он. — Я всегда был на стороне феа.
Он выглядит таким же нервным, как чувствую себя я, когда поворачивается ко мне спиной и идет к особняку. Он сказал «феа», а не «фейны». Но это игра слов или он действительно считает их разными видами? Ему хватило смелости сказать мне правду, и, возможно, это чистая наивность, что я решаю не убивать его исключительно из осторожности.