Дитя Шивай (ЛП)

— У меня есть кое-что для тебя.
В его глазах вспыхивает искра, когда он извлекает два черных кинжала из рукавов своей кожаной куртки. Я никогда не видела ничего подобного.
Клинки тоньше тех, что были у меня раньше. И если обсидиан, к которому я привыкла, был безупречно черным и легко скрываемым в темноте, то эти — нечто совершенно иное.
Я беру их с его ладоней, медленно вращая перед лицом и рассматривая. Каменные лезвия словно притягивают свет в комнате, как будто хотят втянуть в себя само пламя и погрузить нас во тьму. Заинтригованная, я бросаю взгляд на темные клинки у него за спиной и обнаруживаю, что они обладают тем же странным свойством.
  
— Они вырезаны из фейнского камня, — говорит он.
— Я думала, фейнский камень — это миф, — в моем голосе явно слышится шок.
— Редкий, но не миф.
Он забирает кинжалы из моих рук, вкладывая их в скрытые ножны, вшитые в кожу на внешней стороне моих бедер. Они практически исчезают из виду — настолько искусна работа, и мое лицо расплывается в дикой, довольной улыбке.
— Ты, кажется, умеешь обращаться с клинком, — говорит он. — И мне нужно, чтобы ты могла защитить себя. Даже если я надеюсь, что тебе никогда больше не придется этого делать.
Я приподнимаюсь на цыпочки и целую мужчину, хватаясь за его кожаную куртку и прижимаясь грудью к его груди. Его рука обхватывает основание моей шеи, а большой палец нежно гладит челюсть. Но когда я отстраняюсь, именно его улыбка перехватывает мое дыхание. Я никогда раньше не видела, чтобы этот мужчина так улыбался, и от этого у меня внутри всё переворачивается, заставляя сердце биться в сбивчивом ритме.
Мои губы изгибаются в ответ, когда я спрашиваю:
— Почему ты так улыбаешься?
— Это первый раз, когда ты меня поцеловала, — говорит он.
Я уже собираюсь возразить, что целовала его много раз, когда до меня доходит смысл его слов. Он целовал меня раньше, и я отвечала на ласку. Но никогда я не шла к нему первой, предлагая свои губы в желании и страсти.
Я вытягиваю шею, смотрю на него снизу вверх и говорю с усмешкой:
— Тогда возвращайся ко мне поскорее, чтобы я могла сделать это снова.
Он обвивает мои ноги вокруг своей талии, прижимая меня спиной к стене, прежде чем я успеваю сделать вдох. Его рот на моей шее, его бедра покачиваются, прижимая его длину к моему лону. Я не думаю, когда моя рука ныряет между нами, и я расшнуровываю его штаны.
Он судорожно втягивает воздух, когда моя рука скользит вниз по его стволу. Он вздыхает от прикосновения, и его рот путешествует вверх по моему горлу, вдоль челюсти и к губам. Я обхватываю его толщину рукой, не в силах сомкнуть ее полностью, и делаю долгое, медленное движение, изучая форму и длину его плоти.
Риш орет из главной комнаты, и тело Зейвиана замирает, прижатое ко мне. Мы задерживаемся на краю… чего-то. Оба не желаем упускать этот момент.
— Я хочу тебя, — шепчу я.
Кулак колотит в дверь ванной, и на челюсти генерала дергается мускул.
— Когда я вернусь, миажна. Я дам тебе всё.
Я неохотно убираю руку, и он ставит меня на ноги. На мгновение он колеблется; на мгновение кажется, что он готов послать друга в халиэль, прежде чем взять меня прямо у стены гардеробной. Может, я бы этого и хотела. Момент проходит слишком быстро, когда он исчезает из комнаты; его темный плащ развевается следом.
— Какого фока с вами двумя случилось? — рявкает Риа с ринга.
Мы представляем собой жалкую парочку сегодня, Ари и я. Она выглядит такой усталой — всегда усталой, — а сегодня еще и обеспокоенной.
— Я слышала, генерал оставил тебя в качестве няньки, — язвлю я, запрыгивая на ринг.
Она фыркает от смеха.
— Если это так, то, думаю, я завидую задаче мужчины.
Ари упирается взглядом в женщину.
— Ты предпочла бы совершать налет на трактир, полный Дракай, чем проводить день с нами? — говорит она, картинно прижимая руку к сердцу.
— Да, — говорим мы с лейтенантом хором, и я не могу сдержать ухмылку.
— Без обид, — добавляю я, когда Ари сверлит меня взглядом.
Риа начинает разминку с Ари, пока я наблюдаю, сидя на верхней перекладине ограды.
— Риш сказал тебе, как долго их не будет? — спрашиваю я.
— Как минимум два дня, — говорит Ари, тяжело вздыхая между словами.
Два дня взаперти во дворце покажутся вечностью. Это также слишком долго, чтобы оставаться наедине со своими мыслями, учитывая то, как мы расстались с генералом. Я щипаю переносицу. То, что объяснила мне Риа, и так достаточно пугающе. Он пообещал мне всё, а я едва понимаю, что это значит.
Никакое количество спаррингов не отвлекает меня от мыслей сегодня. Судя по выражению лица моей подруги, ее постигла та же участь.
— Ты беспокоишься о Кишеке? — спрашиваю я, когда мы прерываемся на обед.
— Нет. То есть да. Но я также беспокоюсь о Зее, — признается Ари.
Я подавляю дрожь; мурашки бегут по рукам, когда я спрашиваю:
— Почему ты беспокоишься о нем?
Несмотря на все мои опасения этим утром, нет сомнений, что генерал А'кори способен постоять за себя. Или, по крайней мере, достаточно умен, чтобы знать, когда отступить.
Она кусает нижнюю губу и качает головой, затем откусывает сэндвич. Жует. Глотает. Снова кусает.
— Ари, скажи мне, — требую я.
— Он сильный, — говорит она, — и я знаю, что с ним всё будет в порядке. Мне просто не нравится мысль, что он идет туда, когда его дар…
Мне кажется, меня сейчас стошнит, и я откладываю вяленое мясо, которым с жадностью лакомилась, спрашивая прямо:
— Что с его даром?
Я никогда не расспрашивала их о дарах, хотя, естественно, мне становилось всё любопытнее, на что именно способен генерал. Логично, что мужчина, возглавляющий армию, должен обладать невероятно мощным атакующим даром. Именно это я говорила себе при его отъезде, чтобы унять тревогу, всё еще таящуюся глубоко в животе.
— Ты помнишь Найю? — спрашивает она.
Я только киваю. Не понимаю, как эта женщина может думать, что есть хоть какой-то шанс во всем халиэле, что я могла забыть о наяде, которая чуть не утопила меня.
— Она попросила небольшую часть его силы в обмен на твою жизнь.
Она кусает нижнюю губу, говоря это, и я задаюсь вопросом, одобрил бы генерал, что она делится этим знанием.
У меня отвисает челюсть, когда до меня доходит смысл ее слов, и я подавляю каждое опасение, пытающееся проникнуть в мой разум. Я не уверена, что чувствую сильнее: беспокойство или раздражение на мужчину за то, что он был так опрометчив, заключая сделку с феа.
— Насколько небольшую? — спрашиваю я.
— Разве это имеет значение? — говорит она.
— Нет, — признаю я. — Она вернет её?
— Конечно, нет, — она выглядит сбитой с толку тем, что я вообще спросила.
— Должен быть способ вернуть её, — настаиваю я, гадая, будет ли неправильным предложить убить наяду. Вероятно.
— Найя не откажется от такой силы, и это была честная сделка, так что на самом деле ничего нельзя сделать, — говорит Ари.
— Но она могла бы решить отдать её добровольно? — наседаю я.
— Могла бы, но я не представляю, что могло бы ее искусить. Наяды — защитницы, — говорит она, и я издаю недоверчивый смешок. Ари продолжает: — Золото для нее не имеет ценности, в еде или союзах она не нуждается.
— Разве король не может заставить ее вернуть силу? — спрашиваю я. — Если он позволяет феа жить в лесу, можно подумать, что у него должна быть какая-то власть над ними.
Настала очередь Риа смеяться.
  
— Никто не имеет власти над феа.
— Это правда, — соглашается Ари. — И даже если бы имел, король никогда бы не заставил ни одного феа отказаться от того, что они честно получили в сделке.
Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она бы уже пошла к Найе, если бы чувствовала, что феа можно переубедить. Но я не феа, и если наяда не внемлет голосу разума, я почти уверена, что смерть аннулирует сделку.