Коварный гость и другие мистические истории

– И давно вы замечаете в Мертоне эти прискорбные перемены? – поинтересовалась леди.
– С недавних пор, мэм, – ответила девушка. – Может, неделю, может, чуть больше – по крайней мере, как это стало заметно.
В тот вечер миссис Марстон больше не вела расспросов. Но хоть она и отнеслась к делу довольно легко, все же оно болезненно завладело ее воображением и оставило в душе неопределенный зловещий отпечаток, какой у людей с чувствительным складом ума может предвосхищать приближение неведомых бедствий.
  
Следующие два-три дня все шло как обычно, без происшествий. По окончании этого краткого перерыва внимание миссис Марстон вернулось к таинственному стремлению верного слуги покинуть дом. Мертон опять предстал перед ней и повторил те же объяснения.
– Знаете, Мертон, все это очень странно, – сказала леди. – Вам здесь нравится, и все-таки вы желаете уйти. Что я должна думать?
– Ох, мэм, – вздохнул слуга. – Мне очень плохо, я весь извелся. Не могу рассказать вам, мэм, честное слово, не могу!
– Если что-нибудь тяготит вашу душу, Мертон, можете поговорить с нашим дорогим священником, доктором Денверсом, – посоветовала леди.
Слуга опустил голову и погрузился в мрачные размышления; потом решительно заявил:
– Нет, мэм, это не поможет.
– Прошу вас, Мертон, скажите, когда вас впервые посетило это желание? – спросила миссис Марстон.
– С тех пор как приехал сэр Уинстон Беркли, мэм, – таков был ответ.
– Сэр Уинстон вас чем-то обидел? – продолжала хозяйка.
– Ничего подобного, мэм, – отозвался слуга. – Он очень добрый джентльмен.
– Тогда, может быть, виноват его слуга? Что он за человек? Достоин ли уважения? – продолжала она расспросы.
– Более чем кто-либо. – Слуга опустил голову.
– Я хочу понять, связано ли ваше желание уйти с сэром Уинстоном или его слугой, – настаивала миссис Марстон.
Слуга помедлил с ответом и неуверенно переступил с ноги на ногу.
– Если не хотите, Мертон, можете не отвечать, – разрешила она.
– Да, мэм, тут они оба замешаны, – через силу ответил он.
– Не понимаю, – сказала она.
Мертон еще немного поколебался.
– Тут дело в том, мэм, что слуга сэра Уинстона мне кое-что сказал, – произнес он с заметным волнением.
– Ладно, Мертон, – вздохнула хозяйка. – Я больше не буду вас расспрашивать. Но должна отметить, что, поскольку его слова, какими бы они ни были, привели вас в такое волнение, мне кажется, они связаны с безопасностью или с интересами одного человека – не могу сказать кого. В таком случае ваш долг – немедленно известить о случившемся всех, кого это касается.
– Нет, мэм, то, что я узнал, не затронет никого, кроме меня. Другие тоже слышали это, но никто не обратил внимания и не задумался. Не могу больше ничего сказать, мэм, но я очень страдаю и горюю.
При этих словах он горько заплакал.
Миссис Марстон подумала, что, возможно, он сильно повредился рассудком, и она решила поделиться своими подозрениями с мужем. А уж он пусть поступит как считает нужным.
– Не волнуйтесь так, Мертон, я поговорю с вашим хозяином; и можете быть уверены, у меня не возникло ни малейших сомнений в вашей искренности, – очень ласково произнесла миссис Марстон.
– О мэм, вы слишком добры, – проговорил бедняга сквозь рыдания. – Вы, мэм, совсем меня не знаете; до недавнего времени я и сам себя не понимал. Я очень несчастен. Сам себя боюсь, мэм, ужасно боюсь. Видит бог, лучше бы мне умереть на месте.
– Мертон, мне вас очень жалко, – сказала миссис Марстон. – Тем более что я ничем не могу облегчить ваши страдания. Лишь только, как я уже сказала, поговорить с вашим хозяином, он вас отпустит и устроит все, что должно быть сделано.
– Да благословит вас бог, мэм. – С этими словами слуга, все еще сильно взволнованный, ушел.
Мистер Марстон обычно проводил первую половину дня за активными занятиями, и его жена, предполагая, что в этот час он находится где-то далеко от дома, пошла в комнаты к «мадемуазель», располагавшиеся в другом конце просторного дома, чтобы поделиться с ней рассказом о странной просьбе Мертона.
Дойдя до двери мадемуазель де Баррас, она услышала доносящиеся изнутри взволнованные голоса. Миссис Марстон в изумлении остановилась. Голоса принадлежали ее супругу и мадемуазель. В испуге и недоумении она толкнула дверь и вошла. Ее муж сидел, одной рукой сжимая подлокотник кресла, а другую, яростно сжатую в кулак, протянул к несессеру, стоявшему на столе. На потемневшем лице бушевали бешеные страсти, а взгляд был устремлен на француженку, стоявшую чуть поодаль с виноватым и умоляющим видом.
Для миссис Марстон картина была столь неожиданная и ужасающая, что она на несколько секунд замерла, не дыша, и лишь переводила полный ужаса взгляд с мужа на француженку и обратно. На несколько секунд все три фигуры этой странной группы застыли, словно окаменев от ужаса. Потом миссис Марстон отважилась заговорить; однако с ее шевельнувшихся губ не слетело ни звука, и она, потеряв последние силы, в полуобморочном состоянии рухнула в кресло.
Марстон встал, бросив свирепый взгляд на юную француженку, и шагнул к двери; там он неуверенно остановился, и в этот миг мадемуазель, обливаясь слезами, бросилась на шею миссис Марстон и с жаром воскликнула:
– Умоляю, мадам, защитите меня от оскорблений и подозрений вашего супруга!
Марстон, стоявший чуть позади жены, впился в гувернантку пылающим взглядом, она ответила тем же и, рыдая, словно обиженное дитя, повисла на шее у несчастной леди.
– Мадам, мадам! Он… мистер Марстон… говорит, что я дерзнула давать вам советы и вмешиваться не в свои дела; что я подбивала вас пойти против его власти. Мадам, заступитесь за меня. Скажите, мадам, разве я когда-нибудь так поступала? Разве я призывала к неповиновению? О, mon Dieu! c’est trop… [1] это уже слишком, мадам! Я должна уехать. Непременно, мадам! За что, ну за что мне это?
При этих словах мадемуазель снова захлебнулась рыданиями и опять столь же многозначительно переглянулась с Марстоном.
– Да, да! Уезжайте! – Марстон шагнул к окну. – Я не потерплю в своем доме шепотков и заговоров; я уже наслышан о ваших доверительных разговорах. Миссис Марстон! – обратился он к жене. – Я намеревался проделать это без лишнего шума; хотел высказать мадемуазель де Баррас свое мнение и отправить ее восвояси без вашей помощи; однако вы, кажется, желаете вмешаться. Вы, разумеется, закадычные приятельницы и в трудных ситуациях друг друга не подводите. Полагаю, что ваше присутствие на этой беседе, которой я намереваюсь завершить карьеру мадемуазель, обусловлено некими действиями этой интриганки?
– Нет, Ричард, она ничего не предпринимала, – ответила миссис Марстон. – Объясни мне, ради бога, что все это означает? – Под влиянием бурных чувств, переполнявших несчастную леди, из ее глаз хлынули слезы.
– Да, мадам, в том-то и дело. Я и сама часто спрашиваю вашего супруга: чем вызван его гнев, его упреки. Что я такого сделала? – перебила мадемуазель. Она выпрямилась с оскорбленным видом и впилась в Марстона горящим взглядом. – Да, меня называют заговорщицей, злоумышленницей, интриганкой. О мадам, это невыносимо!
– Но, Ричард, что я натворила? – в замешательстве воззвала к мужу несчастная леди. – Чем я тебя обидела?
– Да, да! – не могла остановиться разъяренная француженка. – Какие из ее поступков вы называете неповиновением и неуважением? Да, дорогая мадам, в том-то и вопрос; и если он не может ответить, то разве не жестоко будет называть меня заговорщицей, шпионкой, интриганкой только за то, что я разговариваю с моей дорогой мадам, моей единственной подругой в этих местах?
  
– Мадемуазель де Баррас, я не нуждаюсь в вашем красноречии; и, простите, миссис Марстон, в вашем тоже, – парировал он. – Мои сведения поступили из надежного источника, и этого достаточно. Разумеется, вы сговорились вести одну и ту же линию. Полагаю, вы готовы поклясться, что никогда не обсуждали между собой мое поведение, мою холодность и отстраненность. Так? Это ведь ваши слова?