Незнакомка. Снег на вершинах любви

Она круто повернулась и тихо произнесла:
— На этот вопрос только ты можешь дать ответ!
Он молча пошел к другому концу террасы. Ухватившись руками за балюстраду, герцог вперил свой взгляд в темноту, и Вирджиния увидела, как побелели от напряжения его пальцы.
— Разве мало одной любви? — спросил он хрипловатым голосом после долгой паузы.
— Все зависит от того, — медленно начала Вирджиния, — что ты понимаешь под словом «любовь».
  
Он стремительно приблизился к ней и, не говоря ни слова, заключил ее в свои объятия.
— Я люблю тебя! Боже! Вирджиния, если бы ты только знала, как я люблю тебя!
Он наклонился и жадно впился в ее губы. На какую-то секунду она перестала существовать самостоятельно, почувствовав себя частью этого мужчины. Она растворилась в этом поцелуе без остатка, и мир для нее померк и исчез. Они были одни во вселенной, одни на все белом свете, где-то между небом и землей парили их души, и два сердца бились в унисон, охваченные любовным томлением.
— Я люблю тебя! — прошептал герцог страстно.
Он стал целовать ее щеки, глаза, волосы, шею, то место, где пульсировала тоненькая жилка, выдавая охватившее ее волнение, ее плечи, белоснежную кожу на груди.
— Ах, Вирджиния, Вирджиния! — бормотал он словно в бреду. Ее тоже охватило непередаваемое томление. Еще ни разу в жизни она не переживала таких сладостных и незабываемых мгновений. Она, словно волшебная лютня, отвечала на каждое прикосновение его рук и губ, вдыхала в себя его горячее дыхание, волнующий запах его кожи.
Так простояли они в объятиях целую вечность. Во всяком случае, она потеряла счет времени. И вдруг совершенно неожиданно он разжал кольцо своих рук и отпустил ее.
— Пойдем, я покажу тебе кое-что! — сказал он вполголоса.
И, взяв ее за руку, повел с террасы назад в ротонду. Шторы, закрывающие вход в павильон, были приподняты. Они вошли в комнату в состоянии какого-то опьянения. Первое, что бросилось в глаза Вирджинии, это альков, выходящий прямо на террасу. Там, на некотором возвышении, стояла кровать.
Таких Вирджиния еще не видела. Роскошный балдахин усыпан десятками, нет, сотнями, маленьких купидончиков: белых, розовых, золотых. Десятки других шаловливых и улыбающихся посланцев любви свисали с потолка, и каждый держал в своей крохотной ручке зажженную свечу. Казалось, они парили в воздухе, устремляясь туда, где у изголовья были изображены два переплетенных сердца. Тонкий аромат белых лилий, таинственное мерцание свечей — все это создавало в комнате неповторимую атмосферу.
Вирджиния долго молча разглядывала убранство комнаты, потом повернулась к герцогу и внимательно посмотрела на него. Он больше не держал ее за руку, а стоял несколько поодаль, словно намеренно отодвинувшись от нее.
— Я уже рассказывал тебе, — начал он тихо, — что мой предок воздвиг этот павильон как храм любви. Все это убранство было в свое время привезено из Австрии. Он хотел поразить воображение той, кого любил больше жизни. Они были счастливы здесь, Вирджиния!
Герцог помолчал немного, а потом продолжил:
— Карета ждет тебя, Вирджиния! Не стану убеждать тебя или умолять. Если хочешь, ты вольна вернуться в замок в любую минуту. Скажу лишь еще раз: я люблю тебя! Люблю тебя всем сердцем и душой. Мне нечего предложить тебе, кроме своей любви и своего сердца. Возьми его и делай с ним, что хочешь! Я бросаю его к твоим ногам!
Голос герцога эхом отозвался в дальних частях ротонды, словно вибрировал в этой тягучей сладостной атмосфере. Он замолчал, и наступила звенящая тишина. Вирджиния стояла неподвижно. Ей показалось, что все вокруг замерло в ожидании ее ответа, даже свечи перестали мерцать, и язычки их пламени застыли, словно восковые.
Напряжение было невыносимым. Тишину снова нарушил герцог. Он заговорил, с трудом сдерживая себя:
— Уходи, Вирджиния! Уходи побыстрее! Иначе я не отвечаю за себя! Да, я люблю и обожествляю тебя! Но не забывай, что я мужчина, и желаю тебя слишком страстно. Я хочу тебя! Все мое тело устремляется навстречу твоему телу в этом непреодолимом желании. Я желаю тебя с такой силой, как еще ни один мужчина не желал женщины!
Голос его оборвался, и он замолчал. Глядя на герцога, Вирджиния понимала, что он на грани срыва. И решение пришло мгновенно, единственно возможное в такой момент. Она не сдвинулась с места, не протянула к нему свои руки. Она ответила тихо и серьезно:
— Я тоже люблю тебя, Себастьян… как мужчину!
Из груди его вырвался возглас ликования и счастья. Он схватил ее на руки и, как пушинку, поднял с земли, потом прижал к груди и понес к алькову.
  
Глава 12
 
Тетя Элла Мей раскатывала печенье на столе своей летней кухни и время от времени поглядывала в окно, поджидая Вирджинию. Вот она устало бредет по пыльной проселочной дороге. Женщина тяжело вздохнула при виде своей племянницы с низко опущенной головой и принялась еще энергичнее разделывать тесто, словно пытаясь таким образом заглушить волнение. Ибо одного взгляда на Вирджинию было достаточно, чтобы понять, что и сегодня она возвращается с почты без письма.
Дважды в день, утром и вечером, с той самой поры, как Вирджиния вернулась из Англии, она регулярно ходит к большому почтовому ящику на центральной дороге и всякий раз возвращается с пустыми руками. Тетя снова взглянула на девушку, и сердце у нее сжалось от боли. Она перестала раскатывать тесто, да и настроение готовить пропало. Вирджиния приблизилась к дому, но вместо того чтобы войти в него, повернулась и побрела в сад.
Поддавшись минутному порыву, тетя Элла Мей отодвинулась от кухонного стола и пошла на веранду. Широкая деревянная веранда опоясывала весь дом по периметру, и она прошла на ту сторону, которая выходила в сад. Вирджиния уселась в палисаднике: среди обильно цветущих астр и георгин она и сама казалась цветком — нежным, хрупким. Золотистые волосы блестели на солнце, мягкие блики скользили по задумчивому лицу.
— Будь он неладен, этот человек! — в сердцах пробормотала тетя Элла Мей.
Ей хотелось подойти к племяннице, обнять ее за плечи, прижать к себе и утешить бедную девочку. Сердце ее буквально разрывалось на части при виде этих страданий. И в то же время она с трезвостью умудренного жизнью человека понимала: все, что она могла, она уже сделала, и больше не в силах чем-то помочь девушке.
Вирджиния вернулась домой неделю назад. Она была бледной, измученной, как будто провела не одну бессонную ночь. Тетя с радостными восклицаниями заключила ее в свои объятия и почувствовала, что ей никогда не удастся растопить тот холод, который сковал Вирджинию изнутри. Прошло несколько дней, прежде чем Вирджинию прорвало и она начала говорить.
Она рассказала тете Элле Мей, как приехала в Англию преисполненная ненависти и вражды к герцогу, настроенная самым решительным образом как можно скорее развязаться с этим страшным человеком. С самого начала она была шокирована скандалом, который он закатил незадачливым лондонским ювелирам прямо на ступеньках дворца. А потом Вирджиния стала рассказывать про герцога. Лицо ее просветлело, голос зазвучал мягко и нежно, глаза вспыхнули. И задолго до того, как она произнесла: «Я люблю его, тетя!» — Элла Мей уже обо всем догадалась.
Они сидели до глубокой ночи, а девушка все говорила и говорила, не в силах выговориться и излить все, что накопилось в душе за эти дни вынужденного молчания во время морского путешествия домой. Она рассказала тете, каким необъяснимым и странным показалось ей поведение герцога, о сплетнях и слухах, витавших вокруг герцогини и ее сына, о том, как взволновало ее вероломство кузена герцога, замыслившего убить его, чтобы завладеть богатством. Дойдя в своем повествовании до того момента, как на ее глазах скончался от яда престарелый мопс герцогини и как герцог увлек ее в будуар и там обнял, Вирджиния замолчала. Глаза ее засверкали, щеки разрумянились, грудь стала часто вздыматься, и тетя Элла Мей поняла, что ее племянница целиком ушла в воспоминания о тех сладостных минутах.