Атаман (СИ)
— Тихо, тихо! Говорить будем! По-хорошему всё решим.
Я тоже спустился с верхней палубы ковчега — просто спрыгнул, чтобы не возиться с лестницами. Догнал Стрельцова и Путилина и держался чуть позади них.
— По-хорошему, говоришь? — повысив голос, на ходу спросил Стрельцов. — Что ж, попробуем. Кто главный? Ты, Филимонов?
Хромой кивнул и выдвинулся вперёд. Остальные, наоборот, посторонились, рассредоточились полукругом.
— Да, я буду говорить.
Я переключился на Аспект Морока, прощупывая эмоциональный фон.
Напряжение. Неприязнь, граничащая с враждебностью. Страх. Отчаяние… Пожалуй, всё ожидаемо, только вот градус эмоций куда выше, чем я думал. Эти люди почти на пределе. И как-то это не вяжется с контекстом встречи. Будто тут не забастовщики, требующие повышения оплаты, а люди, стоящие буквально между жизнью и смертью. Особенно тревожный настрой, как ни странно, был у нескольких человек, прячущихся в задних рядах, у самых ящиков с эмберитом.
Не нравится мне это. А ещё — зачем они натащили столько гром-камня?
— Аккуратнее, — коснувшись плеча Путилина, негромко предупредил я. — Там, в ящиках — куча эмберита. И не только гром-камень. Может, они их рвануть решили?
— Ерунда! — буркнул Стрельцов. — Тогда и им самим всем кранты. Даже от одного ящика так шарахнет, что от них всех одни валенки останутся.
Но я заметил, как аура его Дара беспокойно зашевелилась, меняя форму. Странно, что при этом эдра сильнее сгущалась внутри него. Я ожидал, что она будет формировать что-то вроде щита вокруг. Но вместо этого стягивалась к костям, так что скелет коменданта начал отчётливо светиться в магическом спектре, будто на рентгене.
Укрепление костей? Похоже на то.
И всё-таки, судя по эмоциональному фону, забастовщики настроены отчаянно. По сути, они заминировали место переговоров на случай, если мы решим действовать силой. И я бы не рискнул проверять, хватит ли им духу рвануть заряд.
Мы втроём вошли внутрь огороженной области. Волки остались за периметром, метрах в десяти позади. Шахтёры то и дело опасливо поглядывали на них, но в основном следили за Стрельцовым. И, как я ни пытался, даже тени симпатии ни в одном не разглядел.
Ну что вы за человек, Артамон Евсеич. Золото прям. Душа компании.
Стрельцов первым остановился напротив бастующих, заложив руки за спину и чуть вздёрнув гладко выбритый подбородок.
— Филимонов, ты хотя бы понимаешь, что творишь? Подстрекательство к бунту. Самовольный захват месторождения. Саботаж работ по добыче. Присвоение добытого сырца… В прежние времена губернатор Сергей Александрович за такое сразу на виселицу бы отправил.
— А сейчас что же, подобрел наш Вяземский? — усмехнулся бригадир. — Да скорее эти… нанасы на соснах вырастут. Вместо шишек.
Странное дело, но он, похоже, совершенно не боялся. И вид имел скорее усталый и апатичный — как человек, которому нечего терять.
— Сейчас в Томске другой генерал-губернатор, — ответил Путилин, перебив коменданта. — Его сиятельство Михаил Александрович Горчаков. Я здесь по его поручению. Меня зовут Аркадий Францевич Путилин. Действительный статский советник, начальник Особого Экспедиционного корпуса Священной Дружины.
По толпе шахтёров пробежался гул — мужики переглядывались, хмурились, переговаривались между собой.
— Артамон Евсеевич прав, — продолжил Путилин. — То, что сейчас происходит на месторождении — недопустимо. Мы должны в кратчайшие сроки возобновить добычу эмберита, а по возможности — и нарастить её. Возможно, вы не слышали. Но на западных рубежах началась большая война. А гром-камень всё шире используется в военных целях. Так что потребности его будут только расти.
— Верно! — поддакнул комендант, перехватывая инициативу сразу же, едва Путилин сделал паузу. — Наш эмберит нужен отечеству!
Я с трудом сохранил бесстрастное выражение лица, потому что от неуместного патриотического пафоса Стрельцова меня изрядно коробило.
— А до этого ты другие песни пел, атаман, — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Что гром-камень не нужон никому.
— Ага! Уже второй год за бесценок кристаллы сдаём!
Филимонову снова пришлось успокаивать толпу. Мы с Путилиным понимающе переглянулись за спиной Стрельцова.
Вчерашний визит в баню оказался не только приятным, но и полезным. Кабанов и Путилин разговорили банщика, и он много чего выболтал про местные порядки. В частности, стало гораздо понятнее, откуда растут ноги у этой забастовки, да и вообще у недовольства местных добытчиков. Я тоже уже был в курсе.
Тегульдет вроде бы не так уж и далеко от Томска, всего в трех днях пути. Но здесь действует примерно та же меновая торговля, что и в более далёких острогах. «Живые деньги» не особо в ходу, но для удобства все операции пересчитываются в рубли — каждый траппер или искатель эмберита имеет в конторе острога свою страничку в бухгалтерской книге. Этакий личный счёт, куда ему записывают «гонорары» за сданную добычу, согласно установленным тарифам.
Затем на эти же «виртуальные» деньги местные могут тут же приобрести товары, привозимые с большой земли. В первую очередь патроны, скобяные товары, соль, перец, спирт, муку, крупы, ткани… Да мало ли чего может понадобиться такого, чего не раздобудешь в тайге. Цены на всё, естественно, тоже устанавливает комендатура острога.
И кто бы сомневался, что закупочные цены на меха, эмберит и прочую таёжную добычу безбожно занижают, а за «городские» товары, наоборот, дерут втридорога. За счёт этого любой острог не только окупается, но и приносит местному «царьку» немалую прибыль.
Но в последнее время в Тегульдете стало вовсе невмоготу. Тут и объективные причины есть — действительно, обозов через острог стало проходить гораздо меньше, так что многие товары оказались в дефиците. Добыча эмберита снизилась, гарнизон редеет, бандиты, наоборот, наглеют. Чтобы последние казаки из гарнизона не разбежались, Стрельцову приходится увеличивать им жалованье. А боеприпасы и прочее довольствие он уже дважды за последнее время закупал на собственные деньги, отправляя обоз в Томск, не дожидаясь губернаторских поставок.
Ну, и все эти затраты, конечно, ложатся в итоге на плечи местных. Стрельцов не стесняется закручивать гайки. С чулымцев вон и вовсе второй год ясак собирает — пушниной, как в средневековье. Какие-то улусы платят, какие-то уклоняются. Но ропщут все, и прямых стычек было уже немало. Та резня в Пачалге, устроенная Ребровым — просто самая громкая.
В общем, понять этих людей можно. И мне очень не хотелось бы сейчас применять силу. Путилину тоже — мы с ним в этом плане одного поля ягоды. У обоих диагноз — «хроническое обострение чувства справедливости».
Все эти мысли пронеслись у меня, пока я наблюдал за тем, как Филимонов успокаивает толпу. Удалось у него далеко не сразу. У людей явно наболело — они уже не первую неделю дожидались возможности высказать всё коменданту в лицо. Сам Стрельцов смотрел на них молча, всё такой же прямой и неподвижный, как памятник на могиле. Вместо меховой шапки он надел фуражку с гербом на кокарде. Мороз сегодня не сильный по сравнению с недавними, но градусов пятнадцать есть, так уши у него уже изрядно покраснели.
Комендант пару раз пытался, повысив голос, обратиться к толпе, но это вызывало только новые всплески эмоций. В конце концов, Путилин, чуть наклонившись к нему, проговорил:
— Позвольте всё-таки мне, Артамон Евсеич.
— Да, конечно, — буркнул он с заметным оттенком зависти. — Может, человека губернатора эти остолопы послушают.
— Только учтите — те обещания, которые я сейчас дам, мы будем исполнять. Мы это уже обсуждали по дороге.
— Да, да, воля ваша. Но, если хотите знать мое мнение…
— Не хочу, — перебил его Путилин и вышел вперёд ещё на пару шагов и, поднимая руку со своей неизменной тростью, произнёс:
— Послушайте меня!
Шахтёры, наконец, притихли, и он продолжил:
— Мы действительно хотим разрешить все разногласия между вами и комендатурой острога. Закрыть этот вопрос здесь и сейчас. И я скажу, как мы это сделаем.