Несбывшееся (ЛП)

— Ворота! Как мы пройдём за них? — закричал старый Фур.
— Всем отойти! — воскликнул Гра. Он схватил золотую огненную трубку первого стража.
Наведя её на закрытые ворота, он нажал на спусковой крючок. Трубка сработала — раздался гром, и полоска пламени расплавила замок.
Когда они вбежали на причал, на башнях 11ового Города стали загораться огни. Повсюду звучал монотонный сигнал тревоги.
  
— Фур, отцепи для нас одну лодку! — закричал Гра. — Все на неё, скорее!
Сам он побежал по причалу, и трубка в его руке обожгла корму каждой металлической лодки. Полоски пламени плавили одну силовую установку за другой.
Он мчался назад, когда Фур запустил силовую установку на оставшейся лодке. Гра запрыгнул на борт, и силовые трубы изрыгнули под водой огненную струю.
— Они уже здесь! — закричала Эа.
Чешуйчатые выбегали из наклонного перехода на причал, но плоская металлическая лодка уже неслась по залитой лунным светом глади.
Ударило громовое стаккато, и из огненных трубок вылетели вдогонку беглецам полоски пламени. Вода за кормой кипела и пузырилась.
— Им нас не достать! — ликовал Гра. — Фур, правь в открытое море!
Нахохленный и мерцающий Новый Город стремительно отступал: вскоре лодка миновала узкое горлышко залива и вступила в противоборство с океанскими волнами.
— Держим курс на север! — приказал Гра. — К холодным землям!
Заря застигла их в открытом море. Признаков погони не было. Однако и силовая установка выдохлась.
— Вскоре мы будем в безопасности, — провозгласил Гра. — Они ненавидят северный мороз так сильно, что не последуют за нами.
Он указал на свёрток.
— Внутри есть парус и синтепнща, её хватит на много дней. Мы сможем доплыть до северных земель.
Остальные безмолвно и боязливо смотрели на безбрежный серый океан.
— Мы тоже рано или поздно умрём в северных землях, — пробормотал кто-то.
Другой добавил:
— В Новом Городе мы хоть не страдали так, как страдаем сейчас.
Голос Гра ожесточился:
— Мы будем страдать, но теперь у нас по крайней мере есть шанс обрести свободу — и построить новый мир для нашего народа. И нам — или другим, таким же, как мы, — однажды удастся это сделать… Мир, в котором рептилии вымерли и человек унаследовал Землю, не сбылся. Но мы можем стать свободными!
Старый мудрый Фур кивнул:
— Да, наш мир будет миром страданий и боли. Но. сдаётся мне, таков любой мир. Жизнь без боли и без радости невозможна: боль и радость сами по себе — часть жизни.
Храбрость вернулась в их сомневающиеся сердца. Они поставили сборную мачту, и маленький шелковый парус раздулся на ветру.
Гра сидел, держа Эа за руку и глядя вперёд, в серую муть.
— Эа. однажды люди вернутся с севера! Однажды они…
Щёлк!
  
V
 
Грэхем в четвёртый раз ощутил, как его сознание несётся сквозь ревущую пустоту к внезапному шоку и тишине.
Он открыл глаза. Он смотрел в круглую бледную кварцевую линзу излучателя.
Грэхем недоверчиво оглядел привычный интерьер своей залитой электрическим светом нью-йоркской лаборатории.
— Я вернулся! — прошептал он.
Автоматический регулятор вновь сработал, заставив луч погаснуть, и сознание Грэхема перенеслось с иных Земель на родную временную ветку — на родную Землю.
Грэхем замер: его мысли бурлили, когда он вспоминал три не- сбывшихся мира, в каждом из которых прожил несколько часов.
— А ведь другие Грэхемы в других мирах тоже мечтали о не- сбывшихся Землях!
О, трагическая ирония! Тот, другой Грэхем из феодальной реальности грезил о том, чтобы Земля стала миром науки, потому что в таком мире все люди были бы счастливы!
И Граам из 11ового Майяпана грезил о блаженном мире, в котором Старый Свет создал цивилизацию, — звездочёт и не подозревал, что при таком раскладе его цивилизация была обречена на гибель столетия назад.
И Гра, раб, мечтал о том, чтобы люди стали хозяевами — и повсюду царили мир, счастье и мудрость.
Трое других Грэхемов жаждали несбывшегося, не понимая, что, если бы оно сбылось, их ждало бы трагическое разочарование.
«Как ждало оно меня в моих несбывшихся мирах, когда я в них проник», — подумал Грэхем уныло.
Может, такова космическая насмешка вселенной над человеком, если тот во всех неисчислимых параллельных мирах мечтает о несбывшемся, которое на деле столь же отвратительно, как и его собственный мир?
Грэхем подошёл к окну, поднял штору и посмотрел на башни Нью-Йорка — серые и мрачные громады в лучах рассвета.
Он знал теперь, что сбежать в несбывшиеся миры не удастся. Он был пойман в ловушку; он оставался узником несчастливого мира, в котором родился.
«Номы должны жить там. где живём».
Слабый, призрачный голос воскрес в его памяти.
Грэхем — другой Грэхем — сказал это прежде, чем взойти на эшафот и умереть с улыбкой на устах, чтобы его дети запомнили отца именно таким.
Тот Грэхем, и Граам. и Гра — да, все они мечтали о несбывшемся. Тем не менее они храбро смотрели в лицо своим, куда более мрачным мирам.
«Жизнь без боли и радости невозможна: боль и радость сами по себе — жизнь!»
Глядя из окна на нью-йоркские башни в лучах рассветного солнца, Грэхем понимал теперь, что эти слова — правдивейшая из правд.
Камень не знает ни несчастья, ни счастья. Но каждое живое существо их знает — оно выменивает длительность агонии на золотые моменты радости. И чем выше оно забирается на гору жизни, тем больше страдание и экстаз. Для живого существа жаловаться на страдания — всё равно что жаловаться на то, что оно живёт.
Плечи Грэхема распрямила новообретённая храбрость.
Он прошептал своим параллельным «я», пусть они и не могли его услышать:
— Грэхем. Граам, Гра — вы многому меня научили. Я не забуду!
Он искал счастье в несбывшемся — и не нашёл его. Зато он отыскал истину, и она дарила спокойствие.