Запад и Россия. История цивилизаций
Закон «О государственных предприятиях»
Второй шаг, сделанный Горбачевым в роковой для России 1988 г., был осуществлен с помощью коллектива экономистов, давно уже считавших марксизм устаревшим учением и стремившихся ввести элемент независимого хозяйствования и конкурентной борьбы в застойные формы социалистической экономики. Критическая часть их подхода была бесспорна: невозможно регламентировать все в гигантской России с ее 11 часовыми поясами. Если от Калининграда до Петропавловска-Камчатского решение по каждому вопросу принимать лишь с визой московских министерств, то не останется ничего живого, основанного на собственной инициативе.
В 1988 г. был принят Закон «О государственных предприятиях». Идея Закона была простой и практически не поддающейся критике: каждое предприятие, большое или малое, получало право распоряжаться своим бюджетным фондом, что, по мысли реформаторов, должно было стимулировать производство, вызвать стремление к его расширению, увеличить наличные фонды, обеспечить самоокупаемость, вызвать стремление к усилению инициативного поиска рынков, наиболее удобных (а не навязываемых Москвой) субподрядчиков, что почти автоматически должно было оптимизировать внутри- и межрегиональные экономические взаимоотношения. Предлагая новую схему замены бюджетного декретирования бюджетной свободой предприятий, команда Горбачева сделала ошибку во многом психологического характера. Вслед за экономистами-теоретиками Горбачев ожидал реакции, которой можно было ожидать от голландцев или шведов, — трудового скопидомства. Команда Горбачева надеялась на дальновидный расчет новых менеджеров свободных предприятий, а получила (причем повсюду — «от Москвы до самых до окраин») до унылости однообразные результаты: хозяйственники, освобожденные от принудительного ценообразования, просто волевым решением подняли цены на свою продукцию; они не стали искать оптимальные связи с посредниками и сопроизводителями в рамках всего Союза, а, не умея и не желая брать на себя ответственность, обратились к местным руководителям, заменившим для них в данном случае союзных министров.
Хозяйственные распорядители в Москве под нажимом Горбачева лишились главного рычага — строгой фиксации рублевой стоимости промышленной продукции, производимой во всем Советском Союзе, хотя за ними еще было частичное распределение фондов, средств, другие каналы давления.
Это было важнее отмены шестой статьи Конституции (о главенствующей роли КПСС). Предоставленные самим себе, хозяйственники вышли из-под партийно-государственного контроля, сокрушив де-факто коммунистическую систему управления.
Новая система управления
Третий роковой шаг касался общей системы управления. В 1988 г. Горбачев пришел к выводу о необходимости радикального изменения управленческой системы. Существовавшая система основывалась на примате политической власти, реализуемой компартией, подменившей собой государственную систему управления. Проблемы в отношениях между предприятиями прежде решались в партийных инстанциях — в райкомах, горкомах, обкомах и т. д. На межреспубликанском уровне арбитром становился ЦК партии. Эту достаточно простую и во многих отношениях примитивную систему создал Сталин, ее закрепил страх периода сталинского террора, и она казалась незыблемой. Критически относясь к менеджеризму партократии, Горбачев решил изменить систему принятия решений, объявив, что «дело партии — идеология» и недопустимо вмешательство чиновников от политики в производственный процесс. По его мнению, лишенная партийного произвола экономическая машина страны будет работать эффективнее, так как профессионалы индустрии найдут общий язык между собой, и им не нужно будет унижаться перед малосведущими партийными бонзами. В своей борьбе за либерализацию управления Горбачев выступил против монстров дирижизма — гигантских союзных министерств. В масштабах всей страны обсуждался вопрос, может ли нация содержать 1,5 млн ничего не производящих государственных чиновников. В результате второстепенные министерства были распущены, численность первостепенных сокращена практически вдвое. Усилиями пропаганды резкое сокращение управленческого аппарата и без того плохо управляемой страны было представлено как триумф рациональности над безумием брежневского волюнтаризма и тупого администрирования. Некоторое время огромная, неповоротливая и недостаточно эффективная машина управления еще вела по инерции огромную страну. Но первый же рабочий кризис в каждой из отраслей показал, что министерства, охватывающие всю страну, совместно с партийным аппаратом представляли собой своего рода нервную систему государства, которая объединяла и контролировала ее экономическое и политическое пространство. Резкое сокращение масштабов и функций министерств наряду с отключением партийного аппарата лишило государственный механизм этой системы.
Инерция многолетней практики не позволила директорам предприятий и председателям колхозов немедленно двинуться собственным ходом, не считаясь с партнерами и соседями. Но первая же сложная проблема не оставила экономическим руководителям особого выбора: старшие партийные товарищи уже освободили свои кабинеты, руководители заводов и колхозов впервые ощутили себя своего рода монархами в своей вотчине. Фактически был дан зеленый свет простому подходу: «каждый за себя». Требовать от директоров предприятий и председателей колхозов нести ответственность за всю страну — значило ожидать от них невозможного. Экономика СССР, построенная как единый организм, заведомо предполагавшая монополистов, отказавшись от плана, пошла ко дну.
Если ЦК КПСС отпустил экономику страны в свободное плавание, то это еще не означало, что сразу же потеряли силу партийные комитеты 14 республик. Решение Горбачева сделало невозможное возможным: руководители предприятий Украины, Белоруссии и остальных республик стали искать координаторов и покровителей соответственно в Киеве, Минске и других столицах, отнюдь не шедших в ногу с московским экспериментатором. Одним махом страна оказалась перед фактом раскола на 15 гигантских вотчин, точнее на 14, ибо пятнадцатая, самая большая — Россия — не имела своего республиканского партийного комитета. Она-то и начала больше других ощущать губительную несогласованность работы на новом этапе. Именно здесь корни «сепаратизма» России, ее парадоксального желания «уйти в себя» в условиях острейшей взаимозависимости. В партийно-производственных кругах России началось движение за формирование собственной коммунистической партии. И в то же время русские ультрапатриоты формировали основание для выхода России, «опутанной веригами полуразвитых соседей», из исторически сложившегося единого государства.
Реформа СЭВ
Четвертый шаг в неизвестность был сделан в сфере внешней торговли. Россия не была крупным импортером-экспортером, но у нее имелась своя привилегированная зона внешней торговли — группа государств Восточной Европы, объединенных в Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ), созданный в 1949 г., когда холодная война уже перекрыла Восточной Европе дорогу на Запад. Почти 80 % объема внешней торговли СССР приходилось на СЭВ. В первые годы его существования политический авторитет России был весьма высок во всех столицах государств-членов, и внутренних разногласий не было. Все восточноевропейские страны прошли фазу ускоренной индустриализации, создали тяжелую промышленность, специализировали свои рынки в соответствии с потребностями стран — участниц СЭВ. Так, весь Советский Союз ездил в вагонах, построенных в ГДР, в автобусах венгерской фирмы «Икарус» и в свою очередь снабжал Восточную Европу нефтью и газом. Казалось, что СЭВ быстрее, чем Европейское экономическое сообщество, достигнет экономической интеграции, тем более что после 1973 г. Россия успешно противостояла 20-кратному увеличению цены на нефть — внутри СЭВ действовали льготные расценки на это стратегическое сырье. Даже скептики почти не сомневались в действенности СЭВ, дававшего восточноевропейским социалистическим странам дешевую энергию, а огромному Советскому Союзу технологически емкую продукцию.