Запад и Россия. История цивилизаций
Встретившись в первый раз с новым госсекретарем Дж. Бейкером (март 1989 г.), Шеварднадзе высказал ему, довольно чопорному новому главе американской дипломатии, свое кредо о «важности личных контактов. Они очень важны для создания атмосферы доверия, если не подлинной дружбы, которая облегчает обсуждение даже самых сложных вопросов» [130]. Познакомившись ближе с Шеварднадзе и его семьей, государственный секретарь Бейкер был поражен тем, что министр великой страны более всего думает о своей закавказской родине, не скрывая этого от своих важнейших контрпартнеров. Шульц тоже многократно обыгрывал эту тему и однажды лично исполнил популярную американскую мелодию «Джорджия в моих думах» советскому министру, тронутому сопоставлением «двух Джорджий».
Нащупав чувствительную струну советского министра, американский госсекретарь лично выбрал для него подарки — сначала часы, затем кресло с символом госдепартамента США. Нужно ли удивляться тому, что «благодарный» Шеварднадзе в тот момент, когда советская делегация отстаивала свой вариант решения афганской проблемы, по секрету сообщил госсекретарю об уже принятом на Политбюро решении о выводе советских войск из Афганистана 20 марта 1988 г.? «В самых сильных, эмоциональных выражениях он (Шеварднадзе. — А.У.) напомнил нам, что Советы сделали все, что мы просили» [346]. Но, по мнению госсекретаря Шульца, «Соединенные Штаты укрепили свою военную мощь и экономическое могущество, они вернули уверенность в себя; наш президент получил народный мандат на активное лидерство. Советы, по контрасту, стоят перед лицом глубоких структурных трудностей и окружены беспокойными союзниками; их дипломатия перешла в оборону» [345].
Готовность удружить своим американским коллегам сказывалась даже в мелочах. Например, во время часового ленча советской и американской делегаций на берегу Байкала 1 августа 1990 г. подавалась смена из восьми (!) блюд. Для полета в Москву Шеварднадзе предоставил американским дипломатам свой самолет. Аналога этому не было на американской территории.
Американская сторона не предлагала вечной дружбы. Позиция администрации президента Буша формировалась в течение четырех месяцев (февраль — май 1989 г.). Известные советологи из различных идейных лагерей излагали Бушу свои взгляды относительно того, что такое «перестройка» — временная «передышка» или «переход» — фундаментальное изменение. Сделав выбор, команда Буш — Бейкер начала подготавливать новые возможности.
Начиная осуществление своего курса, американские руководители постарались составить собственное впечатление о своих советских партнерах. В контактах с Бушем и Бейкером Горбачева очень беспокоило выражение «западные ценности», которое свидетельствовало о том, что бывают ценности, к которым он не приобщен. Горбачев был счастлив, когда президент Буш предложил впредь употреблять выражение «демократические ценности» [130]. Бейкер был поражен неистребимой любовью Горбачева к метафорам — он то рисовал ледокол, то яблоко, которое скоро упадет (СССР глазами американцев), то «заглядывал за горизонт». «Бременами такая манера, — пишет Бейкер, — выводила меня из себя» [130]. Но самое большое удивление госсекретаря вызвало сделанное как бы между прочим заявление о том, что СССР выводит из Восточной Европы 500 единиц ядерного оружия. Заявление было сделано внезапно, чтобы поразить, чтобы видели русскую щедрость — без мелочного обсуждения и жалкого торга. Однако американец немедленно зафиксировал уступку и здесь же, в Кремле, начал самый что ни есть торг с целью максимально сократить советский арсенал. Никаких благодарностей, никаких «ты мне — я тебе».
Совершенно неправдоподобными кажутся теперь идеи, которые излагал советский министр иностранных дел Бейкеру: «Представим себе, что механизм сотрудничества между Восточной Европой и Советским Союзом рухнул. Это будет означать анархию. Однако двусторонние экономические отношения не могут исчезнуть в одночасье; чтобы их заменить, потребуется 10–15 лет» [130]. В Белом доме Шеварднадзе приятно удивляет президента Буша: «Мы больше не будем слать оружие в Никарагуа» [130]. В Вайоминге Шеварднадзе внезапно (и, как всегда, без «малейшего торга») согласился с Бейкером и перешел на американскую позицию, состоящую в том, что запускаемые с морских кораблей крылатые ракеты не должны подпадать под действие Договора СНВ-1. Заканчивая рыбалку в Вайоминге, Бейкер подарил Шеварднадзе ковбойские сапоги, а член Политбюро ЦК КПСС достал свой подарок — икону с изображением Христа, просвещающего народы. Весьма значимые символы.
Президент Буш 20 февраля 1990 г. писал канцлеру ФРГ Г. Колю относительно воссоединения Германии: «У нас появились шансы выиграть эту игру, но нужно вести дело умно». Запад действительно выиграл эту игру.
В мае 1990 г. президент Горбачев во время государственного визита в ответ на предложение президента Буша: «Соединенные Штаты выступают за членство Германии в НАТО. Однако, если Германия предпочтет другой выбор, мы будем его уважать», ответил: «Я согласен» [130]. Некоторые его помощники были буквально шокированы согласием Горбачева на вступление объединенной Германии в НАТО. Типичным для автохтона было поведение Горбачева накануне воссоединения Германии, возможно, важнейшего решения его как лидера своей страны. Он повез канцлера Г. Коля в родной Ставрополь, провел его по самым дорогим его сердцу улицам, вылетел вертолетом в маленькую горную резиденцию, говорил о своем детстве и сокровенном, но не затронул ни будущего Европы, ни будущего Варшавского договора. Ему, как и его предшественникам, было важно «заглянуть в глаза», получить моральный кредит, удостовериться.
На съезде КПСС Горбачев и его команда подверглись весьма жесткой критике по германскому вопросу. Буш, чтобы помочь своему «другу» Шеварднадзе, послал ему проект резолюции НАТО по изменению обстановки в Европе — набор мягких слов. Шеварднадзе поблагодарил: «Без этой декларации для нас было бы очень трудно принять решения по Германии… Если вы сравните то, что мы говорили прежде и теперь, то это как день и ночь» [130].
Сразу же после августовских событий 1991 г. глава американской дипломатической службы сказал Президенту СССР: «Время разговоров ушло. Мы (курсив мой. — А.У.) нуждаемся в действиях. У вас сейчас большие возможности для действий… Важно действовать решительно» [130].
Итоги «дружбы»
В ноябре 1991 г. Горбачев решил снова назначить Шеварднадзе министром иностранных дел. Согласно выводам американских аналитиков, цель этого назначения состояла в том, чтобы заставить США «играть более активную роль в сохранении Союза». Но по мысли Бейкера: «…наша цель — защищать собственные интересы» [130]. «У нас не было никакого интереса продлевать жизнь Советского Союза, — пишет он. — Но мои встречи убедили меня, что никто и не собирается оживлять тело коммунизма… У нас был явственный интерес в определении вида и поведения стран-наследников. Дипломатическое признание было самой большой «морковкой», которую мы могли использовать, и я хотел максимально укрепить этот рычаг» [130].
Особенно нелепой казалась задача «помочь в сохранении Союза» министру обороны США Р. Чейни. «Дик хотел развала Советского Союза, он видел в Украине ключ к этому и полагал, что, если Америка поспешит с признанием, украинское руководство будет более настроено в пользу положительных отношений с нами» [130]. Но всего за пять дней до украинского референдума о независимости Шеварднадзе убеждал Бейкера, что «у центра есть мощные рычаги воздействия на республики» [130]. Это говорило уже о полной политической слепоте, которой был подвержен и Горбачев — за день до референдума в своей обычной манере магического оптимизма он убеждал Буша, что при любом исходе голосования Союз будет сохранен. Разумеется, донесения американского посла Страуса были бесконечно далеки от этого вывода.
Даже накануне Беловежских соглашений (о которых Ельцин сообщил президенту Бушу раньше, чем Горбачеву) Горбачев утверждал, что госсекретарь Бейкер «слишком поспешил сказать: «Советского Союза больше не существует». Ситуация быстро меняется. Мы пытаемся навести порядок, а Соединенным Штатам кажется, что они уже все знают! Я не думаю, что это лояльно» [130]. Позже Шеварднадзе признался: «Когда мы с Горбачевым начинали, мы полагали, что государство, в котором мы жили, не могло выстоять. Но у нас не было ни расписания действий, ни повестки дня… Нашей ошибкой было то, что мы не действовали постепенно и не установили ясно очерченных сроков. Во-вторых, мы не понимали наших людей — этнической и национальной лояльности. Мы недооценили национализм» [130].