Запад и Россия. История цивилизаций
После поражения в Крымской войне Россия сделала очень много для цивилизационного самоутверждения — был достигнут расцвет русской литературы, живописи, музыкального искусства. Вершины русской культуры второй половины XIX в. несут в себе одну и общую особенность: русские гении литературы, музыки и живописи стремились найти путь к счастью для всего человечества и в то же время едва ли не с презрением отворачивались от банальных практических проблем века. Нужно, сказать, что проблема отношения к Западу как бы померкла на фоне эпохальных достижений русского духа, заведомо устремившегося к всеобщности (и теперь получившего признание национальной та-лантлигости).
Интеллигенция «золотого века»
Конечно, русская литература «золотого века» отличалась от классической литературы Запада. Дело в том, что западноевропейские писатели никогда не были непоправимо против основ того общества, в котором они жили, — это было их общество, сколь ни негативны были отдельные его черты. Свое общество и собственную идентичность они считали органической частью бытия. Даже сатирики Запада гораздо менее жестко оценивали недостатки своих обществ, чем Н.В. Гоголь и Н.Е. Салтыков-Щедрин. Западных писателей интересовали прежде всего слабости человеческого рода вообще, а не недостатки, скажем, французов или англичан. Русские же писатели, напротив, более всего хотели определить, кто же такие русские. После реформ 1860-х гг. российская интеллигенция стала активным участником общественной жизни, оказавшись наиболее последовательным выразителем западных идеалов. Подавляющая часть интеллигенции стремилась быть ближе к Европе, Западу, закрепляя (речь идет о ценностной ориентации и ментальном коде) ситуацию сосуществования двух народов в одном: русского автохтонного большинства и русского радикально-прозападного меньшинства.
В сознании не только высшего слоя, но и достаточно широких масс русских с этого времени кристаллизуются вопросы геополитического значения: чем является Россия, русские по отношению к Западу? Подчиненной (или просто более молодой) порослью индоевропейского древа народов, представителями единой христианской, общеевропейской культуры или носителями особой, восточноевропейской цивилизации, а возможно, и провозвестниками некой новой культурной волны? От ответа на эти вопросы зависел выбор пути: стремиться к максимальному заимствованию, сближению, вступлению (на любых условиях) в Запад или, поняв органичность национальных особенностей, историко-культурных различий, несходство духовно-интеллектуального стереотипа, обратиться к собственным историческим канонам развития, не претендуя на место одного из хозяев в холодном западном доме.
К последним можно отнести, например, Ф.М. Достоевского, К.П. Победоносцева, К.Н. Леонтьева, испытывавших негативное отношение к Западу и не видевших в Западе воплощения вселенских идеалов. Обер-прокурор Синода Победоносцев поставил задачу остановить ход изменений в России. Однако при всем антизападничестве этого направления следует отметить, что, по существу, консервативный национализм Победоносцева имел западные основания. Еще в 1861 г. он перевел работу немецкого философа А. Тирша «Христианские основания семейной жизни», восхищался И. Тэном, Т. Карлейлем, А. Савиньи, его привлекали западные мыслители, оберегавшие «вечные ценности», традиции, глубинные начала. «Всем своим сердцем он принял петровские реформы, — пишет Г.В. Флоровский. — И вопреки всей своей антипатии к современной западной либеральной и демократической цивилизации он оставался западником» [112].
Антизападные тенденции Победоносцева поддерживал Леонтьев, который обличал «Европу железных дорог и банков, погрязшую в материальных проблемах и прозаических мечтах» [66]. Буржуазное «заземление» великих идей порождало у него презрение:
«Не ужасно ли и унизительно думать, что Моисей пересек Синай, греки построили свои восхитительные храмы, римляне вели свои Пунические войны, Александр, этот прекрасный гений в шлеме с перьями, выиграл свои битвы, апостолы молились, мученики страдали, поэты пели, художники творили, рыцари блистали на турнирах — только для того, чтобы французские, германские или русские буржуа, одетые в заурядные и абсурдные одежды, могли наслаждаться жизнью «индивидуально» или «коллективно» на руинах всего этого исчезнувшего великолепия?» [54].
Национализм Запада Леонтьев называл «не чем иным, как процессом либеральной демократизации, которая уже начала уничтожать великие культуры Запада». С точки зрения Достоевского, западничество ведет к нигилизму, и ошибочно думать, что существуют ценности (скажем, европейское просвещение), большие, чем ценности своего собственного народа. Запад, несмотря на все свое величие, болен, и задача России заключается в том, чтобы не заболеть той же болезнью [373].
Идеологи позднего славянофильства утверждали, что, как писал Достоевский, «наше будущее лежит в Азии. Пришло время покинуть неблагодарную Европу. Русские столь же азиаты, сколь и европейцы. Ошибка нашей политики в последнее время состояла в том, что она пыталась убедить народы Европы, что мы являемся подлинными европейцами. Прочь от Петербурга, назад в Москву! Будем азиатами, будем сарматами» [71]. Леонтьев предлагал сочетать «китайское чувство государственности с индийской религиозностью, постараться подчинить европейский социализм этим двум восточным принципам, создать новые стабильные группы в новой горизонтальной стратификации».
В последней трети XIX в. сложилась довольно странная ситуация. Поздние почвенники — Победоносцев, Леонтьев, Данилевский, Игнатьев — оказались сторонниками общественного и политического статус-кво, признавая лишь ограниченное реформирование и считая бездумное копирование Запада ошибочной политикой. Но общественное воображение занимали уже не эти поздние славянофилы, а народническая молодежь, которая увидела средство исторического обгона Запада в идеализируемой русской крестьянской общине.
Народничество, в определенных своих идеалах выступающее как западничество, было на самом деле, по мысли Г.П. Федотова, «русской религиозной сектой. Да, это уже не борьба за дело Петрово… Каким тонким оказался покров европейской культуры на русском теле». Особое положение в этом общественном всплеске заняли Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский. «По-разному, но с одинаковой силой они отрицали западнический идеал интеллигенции на древней, допетровской почве» [108].
Им противостояли прогрессисты-западники, призывавшие отречься от обскурантизма и ориентироваться на западный образец. Спектр поздних западников был достаточно широк — от либералов до революционеров. Среди западников особое значение начало приобретать учение К. Маркса и Ф. Энгельса, создавших мощную по убедительности схему исторического мирообъяснения. Их русские последователи — марксисты (прежде всего П.Б. Струве и Г. В. Плеханов) — нисколько не сомневались в том, что Россия пойдет по пути западного капиталистического развития. Отмечая огромное экономическое и цивилизационное значение капитализма, они призывали признать российскую отсталость и пойти на выучку к капиталистическому Западу [108].
Жесткая позиция легальных и революционных марксистов обострила спор — на Запад ли, к западному ли капитализму пойдет Россия или сохранит приверженность общине и коллективизму (как утверждали народники и социал-революционеры). В журналах «Новое слово» (1894–1897), «Начало» (1899), «Жизнь» (1897–1901), «Заря» (1900–1901), «Современное обозрение» (1901), «Освобождение» (1902) российский читатель неизбежно вовлекался в спор по главному вопросу истории своей страны — об отношении к Западу.
Ощущение причастности к Западу
В начале XX в. ощущение принадлежности к Западу не вызывало реальных сомнений ни у царя, ни у министров, ни у Генерального штаба русской армии. Правящий класс практически перестал спорить о принадлежности страны к Западу. Указание на социокультурные особенности России в сопоставлении с Западом стало восприниматься элитой страны чуть ли не как проявление расизма, как утверждение этнической неспособности славян к прогрессу. Возможно, искажению реального соотношения сил послужило восприятие России не-Западом интегральной частью западного мира. Если для немца и даже поляка Россия была очевидным не-Западом, то для перса, монгола и китайца она была очевидным Западом. И русские генералы сами поверили в свою западную элитарность, способность к скоростной рекогносцировке, реалистическому планированию, быстрой мобилизации сил.