Запад и Россия. История цивилизаций
Создание Германией сверхмощного флота инициировало сближение Лондона с Парижем и Петербургом. Британия встала на сторону России и Франции, проводя свою традиционную политику противостояния любой континентальной державе, претендующей на гегемонию в Европе. Британский премьер-министр Г. Асквит, министр иностранных дел Грей, другие министры пришли к выводу, что только Россия на полях сражений может противостоять военной мощи Германии, и потому необходимо поддерживать Россию в качестве противовеса Германии. Посол Англии в России в 1904–1906 гг. лорд Хардиндж (впоследствии заместитель министра иностранных дел) приложил немало усилий для ликвидации взаимного недоверия, для установления союза России с Англией. Он считал абсолютно необходимым найти какую-то форму согласия с Россией.
Сменивший Хардинджа в 1906 г. на посту посла в Петербурге А. Николсон также активно участвовал в изменении негативных (сталкивающих две страны) тенденций XIX в. Возможно, Николсон был наиболее активным русофилом в британском министерстве иностранных дел. Он писал министру Грею в 1911 г., что «взаимопонимание с Россией определяет основу нашей современной внешней политики» [193].
В мае 1906 г. министр иностранных дел А.П. Извольский (1906–1911) начал переговоры с Британией, завершившиеся 31 августа 1907 г. подписанием двустороннего соглашения о разделе сфер влияния в Персии и согласовании политики в Афганистане. В июне 1908 г. британская королевская яхта «Виктория и Альберт» посетила Ревель (Таллин), где Николай II долго беседовал с Эдуардом XII, — знак примирения двух наций. В эти дни германский дипломат передавал из Петербурга, что «ненависть к немцам проникла в сознание каждого русского» (вследствие того, что Германия поддержала Австро-Венгрию в ходе аннексии Боснии и Герцеговины). В военных маневрах 1910 г. «красным» на картах Генерального штаба России противостояли не некие абстрактные «синие», а четко названные «немцы».
Следующий английский посол при петербургском дворе (1910–1918) Дж. Бьюкенен, который еще за 16 лет до назначения в Петербург познакомился с гессенской принцессой Алисой, будущей русской императрицей Александрой Федоровной, выступил с самой высокой оценкой России как мировой силы и как союзника.
Военный министр лорд Китченер также питал глубокое уважение к русской военной мощи, и это способствовало тому, что официальные британские оценки русской армии были чрезвычайно лестными для нее; по его мнению, принятая в Петербурге Великая программа военного строительства к 1917 г. должна была превратить Россию в ведущую военную державу Европы. В 1909–1913 гг. Россия израсходовала на военные нужды 4 млрд руб. (из них 3 млрд — на совершенствование армии, 1 млрд — на строительство флота; против 96 германских дивизий Россия сформировала 114 дивизий). Вера Китченера в русскую армию сочеталась с низкой оценкой французской армии.
В 1911 г. он сказал, что в случае войны немцы просто сметут французскую армию и для сохранения европейского Запада необходимо задействовать русскую армию. Чрезвычайно высокого мнения о потенциале России был начальник генерального штаба У. Робертсон. Молодой Черчилль — первый лорд Адмиралтейства — в августе 1914 г. писал, что «Россия непобедима» [166].
Европейский спор
По мнению правящих кругов Запада, которое отразил А. Тойнби, будущее России связано с либерализацией ее политической системы и последующим вхождением в семью европейских народов. «Главным препятствием на пути установления самоуправления в России, — считал Тойнби, — является краткость ее истории. Другое, едва ли меньшее по значимости препятствие — безграничность ее территориальных просторов. До создания средств современной связи энергичный абсолютизм казался единственной силой, способной держать вместе столь широко разместившуюся людскую массу» [370].
При императоре Николае II союз с Западом для России стал значить больше, чем для его предшественников на троне. Если Александр ИГ, так сказать, «держал» дружбу с Францией в определенных рамках, то Николай II публично назвал эти отношения союзом. Александр III выступал за расширение азиатской части Российской империи, а Николай II в общем и целом (вопреки японской авантюре) устремился к развитию европейской части страны. Россия Николая II желала быть прежде всего частью Европы.
Трезво мыслящая часть правящих кругов России призывала реалистически оценить объективную реальность. В будущем Россия, возможно, станет колоссом, но пока она была одной из самых отсталых стран Европы. Насущная задача состояла в том, чтобы обеспечить ей место участника индустриальной революции, занять нишу в мировой торговле, развить внутренние коммуникации. В начале XX в. валовой национальный продукт на душу населения в России был в 5 раз меньше среднеевропейских показателей. Перед Россией стояла задача сократить этот разрыв, иначе она просто «выталкивалась» из Европы.
После неудачной попытки создания союза в Бьерке немцы заняли более жесткую позицию, а кайзер сделал вывод: «Русские одновременно и азиаты, и славяне; как первые они склоняются в конечном счете к союзу с Японией, несмотря на недавнее поражение; как вторые они постараются связать свою судьбу с теми, кто сильнее» [398]. Но в Берлине не было единодушия. Скажем, по мнению А. Тирпица, создателя германского флота, «война с Россией была бы кардинальной ошибкой германской политики… Симпатии наших интеллектуалов по отношению к западной цивилизации стали причиной наших бед… Эта утилитарно-капиталистическая цивилизация масс менее соответствует германскому характеру, чем даже извращенный идеализм русских на Востоке… Может ли история быть более самоослепляющей, чем в случае взаимоуничгожения немцев и русских к вящей славе англосаксов?» [366].
Но для России двустороннее сближение с Германией было в практическом смысле немыслимым, так как означало ее превращение в вассала Германии, фактический «уход» из Европы, обращение к Азии, где Британия и Япония постарались бы поставить предел расширению ее влияния.
В Германии достаточно хорошо знали о крепнущем союзе Запада с Россией. Некий Зиберт, который в 1908–1914 гг. был секретарем русского посольства в Лондоне, судя по документам, поставлял все важнейшие депеши в Берлин относительно англорусского сотрудничества в Персии, сближения России с Италией в Ракониджи, подготовки секретной военно-морской конвенции. Из бесчисленных бесед посла России в Лондоне А. Бенкендорфа с министром иностранных дел Британии Э. Греем можно было сделать вывод о формировании союза. Британский министр считал, что до соглашения 1907 г. «нашей политикой было сдерживать Россию на всех направлениях. Мы делали это во время Крымской войны, во времена лорда Биконсфильда и совсем недавно на Дальнем Востоке. В течение многих лет я придерживался той точки зрения, что это была ошибочная политика, что может быть найден лучший путь урегулирования отношений с Россией» [376].
Русский и французский военные штабы, русские и французские генералы, планируя долгосрочные совместные программы, желали иметь гарантии долгих непрерывных отношений и соответствующим образом воздействовали на свои правительства. Созданная ими до Первой мировой войны система «автоматического включения сотрудничества» вносила элемент автоматизма в решающее выяснение отношений между Антантой и Центральными державами.
Экономические императивы
Большинство солдат огромной, 17-миллионной русской армии одели шинели и пошли на фронт «за царя и Отечество», не вдаваясь в умозрительные схемы. Но нам важно выяснить, что толкнуло Россию на этот крестный путь. Чтобы понять роковые решения, принятые русскими государственными деятелями, необходимо обратиться к экономике.
Развитию России во многом способствовали западный капитал и знания. Из Европы в Россию поступало товаров на 2,5 млрд руб., из Азии — в 10 раз меньше. Нефтяная промышленность Кавказа контролировалась англичанами, добыча меди и платины на Урале и Кавказе являлась монополией британских и американских компаний. Трамвайными депо в городах владели бельгийцы, 70 % электротехнической промышленности и банковское дело принадлежали до конца XIX в. немцам (табл. 6), но после решения Рейхсбанка Германии в 1887 г. не принимать русские долговые обязательства ситуация изменилась: финансисты России стали опасаться сверхзависимости от Германии. С 1888 г. главным источником капитала для России становится Франция. Французские займы России и инвестиции в России достигли колоссальной суммы — 25 млрд франков. Эти капиталовложения, безусловно, сцементировали отношения двух стран.